Чтение онлайн

* * *

Пишу вам из купе железнодорожного вагона. Передо мной, прямо на уровне моих глаз, желтовато-коричневая луговая равнина то поднимается, то опускается, то выпячивается, то провисает, непрерывно перемещаясь слева направо. Справа луговая равнина исчезает, одна выпуклость и впадина за другой, за серой фетровой шляпой с павлиньим пером на ленте, за чисто выбритым лицом и костюмом-тройкой человека на семь лет моложе меня. Слева желтовато-коричневая луговая равнина непрерывно обновляется, но человек с павлиньим пером на ленте говорит мне, что с его места виден конец равнины Кейлор и начало горы Маседон.

* * *

Пишу, как обычно, из купе железнодорожного вагона. Передо мной, чуть выше уровня моих глаз, небо бледно-голубое в нижней части и ещё бледнее у верхнего края поля зрения. Небо движется слева направо. Справа бледно-голубой цвет исчезает за серым морем и серо-белым небом Уоррнамбула с заливом Леди-Бей. Слева бледно-голубой цвет постоянно обновляется.

* * *

Я всё ещё пишу из вагона. Человек передо мной, с переливчато-голубой лентой на шляпе, – мой отец, родившийся в Аллансфорде, штат Виктория, в 1904 году и умерший в Джилонге, штат Виктория, в 1960 году. Его могила находится на кладбище Уоррнамбул, которое выходит на устье реки Хопкинс в восточной части залива Леди-Бей. От места рождения моего отца до места его могилы – около двух часов ходьбы вдоль Хопкинса, самой спокойной из рек, от мелководья, заросшего зелёным камышом и гладких камней, которое когда-то служило бродом для пионеров Аллана, до широкого, спокойного озера между травянистыми холмами, кладбищем и морем.

От места рождения моего отца до места, где мы его похоронили, – целый день ходьбы, но человек с ярко-синей лентой на шляпе большую часть своей жизни путешествовал по всем штатам Австралии, а также вдоль и поперёк Большого Водораздела. Сейчас он сидит, этот вечно путешествующий человек, с преимуществом, которое большинство путешественников предпочитают себе: он смотрит в сторону своего места назначения. У меня такого преимущества нет. Я смотрю на отца, на мужчину с усами и ремешком для часов, на Уоррнамбул с Леди-Бей.

Человек с сине-зелёным пером говорит мне, что его странствия почти завершены. Он везёт меня в место, которое мы оба не хотим покидать. Сегодня мы навсегда покинули Мельбурн; отныне наш дом — Бендиго. И уже оттуда, где он сидит, говорит мой отец, видны конец равнины Кейлор и начало горы Маседон. Скоро мы пересечём Великий Водораздел и проживём остаток жизни в Бендиго. Я, конечно, ещё не видел Великого Водораздела. Я даже ещё не видел конца равнин.

* * *

Я путешествую по этому миру, переезжая из одного места в другое, и мой отец путешествует со мной, не говоря уже о старом путнике из Уоррнамбула с Леди Бэй. Последние равнины исчезли за моим отцом и его серой шляпой с павлиньим пером. Последние лучи неба над равнинами исчезли за человеком из Уоррнамбула с Леди Бэй.

* * *

Где же мне ещё быть, как не в этом купе? Передо мной, на уровне моего лица, склон горы Маседон. Склон покрыт лесом, который постоянно обновляется слева. Неба не видно. Нижний склон горы Маседон исчезает там, где исчезли равнины, – за моим отцом. А верхний склон горы уходит туда, где исчезло небо над равнинами, – за Уоррнамбулом и бухтой Леди-Бей.

* * *

Я в купе поезда, где и всегда. Лес не обновляется, как и равнины не обновлялись с каждым новым местом. Отец говорит, что мы пересекли Великий Водораздел. Он говорит, что теперь наш дом — страна пологих холмов, усеянных могучими деревьями. Он говорит, что новая погода устанавливается над нами раз и навсегда.

Небо передо мной — просто синее. Небо такое синее и такое бескрайнее, что я ни разу не видел, чтобы оно исчезало за моим отцом или за каким-либо пейзажем.

* * *

Пожалуйста, считайте, что я всё ещё в купе, пока пишу о своих путешествиях. И, пожалуйста, не спрашивайте, как я могу быть в двух местах одновременно. Если женщине с деревянным лицом в белом платье позволено размахивать зонтиком менее чем в тысяче миль от того места, где маленький русский мальчик смотрит на голубой ночной свет где-то на равнинах Европы, значит, и я где-то в своих путешествиях.

* * *

Я лежу на спине и смотрю в небо. Я лежу среди тёмно-зелёных блестящих стеблей райграса на некошеной земле рядом с небольшим домом из вагонки на Нил-стрит, Бендиго. Под моей головой и телом почва надёжна. Даже сквозь густую траву я чувствую, что эта почва заслуживает доверия. Я научился абсолютно доверять прочной, каменистой почве Бендиго.

Сейчас я думаю не о почве. Я смотрю на небо и размышляю, как мне объяснить его голубизну.

С того места, где я лежу, я вижу это небо глубже, чем любое другое. Кажется, я смотрю на такую глубокую часть неба, на которую смотреть не положено. Я смотрю на синеву, такую синюю, что она непрерывно превращается, глубоко внутри себя, в другой цвет.

Мой отец стоит рядом со мной, но я не вижу его, потому что не отвожу глаз от неба. Отец пасёт своего рыжего мерина, который всё ещё девственник после долгой карьеры в скачках. Я не вижу коня, но слышу, как он грызёт райграс.

Мой отец говорит мне, что небо такое синее, потому что мы находимся по ту сторону Великого Водораздела. Он говорит, что небо над местами, где мы родились, не настоящего цвета. Над Мельбурном и Уоррнамбулом небо стало разбавленным; море лишило его настоящего цвета. Но здесь, в Бендиго, небо имеет свой настоящий цвет, потому что под ним только земля – и не просто земля, а почва и трава, в основном золотисто-оранжевого цвета, который из всех цветов лучше всего подчёркивает насыщенность синего.

Я обсуждаю с отцом истинное название цвета этого неба вдали от моря. Отец довольно удачно находит у своих ног несколько маленьких цветочков, которые я всегда принимал за сорняки. Он говорит мне, что это васильки, а небо васильково-синее.

Я не могу как следует разглядеть в небе над головой синеву цветов, которые мой отец называет васильками. И всё же я рад, что мой отец утверждал, что видит именно такую синеву. Я понимаю, что сам волен видеть в небе земной цвет.

Должен признать, что небо здесь, к северу от Большого Водораздела, несравненно голубое, но его цвет иногда меня смущает. Глубокий, чистый синий цвет слишком глубокий и слишком чистый. Я бы с большим комфортом лежал на

землю Бендиго, если бы я знал, что небеса окрашены не только в синий цвет.

И вот, про себя, я решаю, что небо над сушей снова переходит в сиреневый цвет. Хотя мне пока ничего подобного не попадалось, я заявляю о своей вере в нежный сиреневый цвет, лежащий в основе глубокой синевы. Прижавшись головой к земле, я верю, что небо в конце концов уступит место краскам, которые я вижу в гроздьях маленьких цветов (каждая гроздь в форме полураскрытого зонтика) на кустарнике, растущем на крыше за моим домом каждый год, когда дуют первые северные ветры.

* * *

Я стою на твердой почве Бендиго и смотрю на то, как внезапно загораются и тускнеют крошечные складки и неровности на шелковом жакете, когда они ловят или теряют свет, падающий высоко в темноте над ипподромом Шоуграундс.

В шёлковом пиджаке мужчина с лёгким китайским лицом. Его зовут Клэрри Лонг, и я бы хотел использовать это имя вместо Гарольда Мой для жокея в своём первом художественном произведении, а также название Бендиго вместо Бассетт для города в северо-центральной Виктории, где происходит действие этого произведения.