Чтение онлайн

Пятна синего цвета на коричневом ковре разбросаны далеко друг от друга, и каждое пятно имеет форму ромба, а не обычной звезды. Но я оставляю пятна там, где они упали, и даже прижимаю их — крепко, но не слишком сильно.

с моим ботинком глубоко в земле коричневого цвета.

Я стою у стола с лоскутками шёлка и лезвием бритвы, вырезаю, подгоняю и запечатываю под прозрачной плёнкой сиреневые и коричневые цвета, которые с тех пор меня радуют. Меня больше не волнуют цвета криков или скорбящих женщин. Всё, что связано с небом, опустилось и осело на коричневом жакете Кларри Лонг. Я больше не чувствую своей прежней нужды. Теперь я могу стоять рядом с Кларри Лонг в цветах своих снов. И если бы жена Кларри Лонг случайно взглянула на меня снова из-под тёмных очков после всех этих лет, она увидела бы в нас обоих равных – его в его земле-небе, а меня в моём земле-сиреневом.

* * *

В купе зажегся свет — жёлто-белый и тусклый. Мы в туннеле под Большим Холмом, который, по словам отца, — последний выступ Великого Водораздела. В окнах — изображение нашего купе, окутанного тьмой.

* * *

В рассказе «Первая любовь», который я до сих пор перечитываю примерно раз в год, путешествуя по железной дороге, рассказчик едет в Биарриц. Прочитав его, я…

понимать Биарриц как такое место, что если бы коричнево-белые фотографии повесить на стены купе Северного экспресса, то на многих из этих сцен были бы изображены пляж , дети в соломенных шляпах, дамы с зонтиками (все это есть в рассказе Набокова) и серо-белый туман, или морские брызги, или облако, плывущее над землей, словно занавес, развеваемый теплым ветром (об этом Набоков не упоминает).

* * *

Я сижу в полумраке в пригороде Мельбурна и смотрю один из последних фильмов, которые мне предстоит посмотреть. Один человек уговорил меня посмотреть этот фильм, потому что в одной из сцен показаны скалы и долины, раскрашенные яркими красками и, как говорят, не похожие ни на один другой пейзаж на земле.

Я наблюдаю, как маслянистые краски непрерывно обновляются, и вспоминаю стеклянные шарики, которые я защищал от солнца в Бендиго. Но цвета перед моими глазами размазаны по какому-то стеклу, тогда как в Бендиго цвета находились в самой глубокой части стекла.

Когда художнику понадобился стеклянный шарик для обложки моей первой книги художественной литературы, я позволил ему подержать в руках несколько шариков, которые я впервые собрал в Бендиго, под календарём, в котором порядковый номер, указанный в первом предложении книги, на обложке которой отражался стеклянный шарик (и тень второго шарика), стоит на два больше. Я храню свою коллекцию шариков с тех пор, как меня увезли из Бендиго на четвёртый год после моего приезда.

Художник выбрал для фотографии на обложке моей книги мрамор, который называется радуга.

Гораздо больше, чем цветные масляные краски и краски на стекле, мне запомнилась сцена ближе к концу фильма: сцена, в которой очень старый человек сидит один в комнате, окрашенной в белый цвет и бледно-коричневые тона.

* * *

Я сижу на деревянной скамье на лужайке перед железнодорожной станцией Бендиго. Мы с отцом достигли конечной точки нашего путешествия. Никто не пришёл встречать нас на вокзале, но отец никого и не ждал, и теперь он оставил меня здесь, на этой клочке увядшей травы, пока сам идёт искать телефон.

Я смотрю на странную синеву неба и чувствую жар ветра. Я всего лишь маленький ребёнок, но я понимаю, что значит оказаться в чужой стране.

И жара стала средством, сделавшим возможным это изменение мировоззрения.

Как освобождающая сила со своими собственными законами, она была за пределами моего опыта. под действием тепла самые обычные предметы изменили свою природу.

Я говорю себе, что отныне живу в Бендиго. Я больше никогда не буду жить в Мельбурне, где родился. Я говорю себе это, ожидая, когда отец вернётся на этот клочок мёртвой травы и сухой земли, чтобы отвезти меня в сердце города, который, как мне уже сообщила какая-то вывеска или какая-то печатная надпись, называется «Золотой».

* * *

Мои волосы поредели, а кожа покрылась морщинами; мои странствия подошли к концу. Я сижу на деревянной скамье на клочке сухой травы и земли возле железнодорожной станции Бендиго. Я только что приехал поездом. Ни одной страницы календаря поблизости не оказалось. Было бы немыслимо, чтобы такая страница оказалась на виду.

Альфред Жарри однажды написал, что для того, чтобы пребывать в вечности, достаточно пережить два отдельных момента одновременно. Я считаю, что это верно независимо от того, является ли момент единицей времени или единицей пространства.

Я нахожусь среди самых последних пологих холмов к северу от Великого Водораздела.

Место, где я сейчас нахожусь, большую часть своей жизни я называл по ту сторону Разрыва, но оно здесь.

* * *

Прежде чем я открыл книгу наугад, я помнил лишь одну деталь из прочитанного в 1977 году романа «Посредник». Мальчик, приехавший на каникулы из школы, идёт на вечеринку, где поют песни. Один из ведущих, пытаясь вдохновить людей петь, просит мальчика спеть последнюю школьную песню.

Я не помню подробностей этой любовной истории, даже имён влюблённых. Но я не забыл странности: взрослый мужчина, чья жизнь была полна событий, спрашивает школьника, что можно увидеть с края света.

* * *

Спустя долгое время после того, как я, как мне казалось, закончил писать это художественное произведение,

«Первая любовь», и всего за неделю до того, как я увидел окончательные корректуры «Первой любви», человек, проживший большую часть своей жизни в Кенгуру-Флэт, как, как говорят, жил один из персонажей «Первой любви», дал мне копию брошюры «Пастух Голдфилдс: История доктора Бакхауса» Фрэнка Кьюсака, изданной епархией Сандхерста. (Сандхерст когда-то было официальным названием места, которое его жители всегда называли Бендиго.) Я нашел в брошюре четыре предложения, которые явно относятся к «Первой любви». Эти предложения теперь образуют следующий абзац. Когда я впервые прочитал о том, что доктор Бакхаус хотел приехать в Мельбурн, чтобы почувствовать северный ветер с Бендиго, я предположил, что он умер там.

…доктор Бакхаус уже был очень слаб. Однако, несмотря на слабость, он настоял на возвращении в Сандхерст. Именно там он хотел умереть и быть похороненным. Он собрался с духом; каким-то образом долгое, медленное путешествие на поезде было завершено, и его отвезли в дом его старого друга Джона Кроули на Уоттл-стрит. Там он пробыл день или два…

* * *

Название рассказа Владимира Набокова отсылает к маленькой девочке, которую рассказчик встречает на пляже в Биаррице. Впервые мне пришла в голову мысль упомянуть историю Набокова в этом рассказе, когда я вспомнил о синем двустворчатом ночнике, который я сам никогда не могу вспомнить. Я думал, что это единственная связь между двумя рассказами, и меня смущала некоторая неряшливость.

Как я уже объяснял ранее в этом рассказе, я читал только начало «Первой любви»; железнодорожные путешествия интересовали меня гораздо больше, чем прибрежный город. Всё время, пока я писал свой рассказ, я думал, что история Набокова ведёт меня лишь к маленькой девочке под белым небом над Биаррицем в годы, по ту сторону Первой мировой войны.

Сегодня я внимательно дочитал «Первую любовь» до конца. В предпоследнем предложении я прочитал, что рассказчик вспомнил что-то об одежде девушки, что напомнило ему о радужной спирали в стеклянном шарике. В последнем предложении я прочитал, что рассказчик держит в руках, как он это называет, радужный лучик и не знает, как вписать его в свою историю. А в