Чтение онлайн

– Сколько слов я сказал!
– обозлился Соймонов.
– А все без толку... Подозрение имею. Будто Делиль тот, муж в науках почтенный. Генеральную карту России сознательно искажает. Мало того, копии с наших ландкарт снимает и подлым способом их в Париж переводит...

Неву однажды переезжая, Федор Иванович в Академию завернул.

– Имею, - огорошил Шумахера, - срочную надобность в сочинениях гишпанцев де Фонте и дон Хуана Гамы...

Шумахер рот открыл. Думал. Потом спросил:

– А какого цвета книги сии?.. Была как будто одна. Вроде пергамин травчато-зеленый, а спрыск обреза на золоте...

– Тьфу!
– сказал Соймонов и ушел, ничего не добившись.

Лошади завернули его на канал - прямо к дому Еропкина.

– Петра Михайлыч, - сказал он архитектору, - ты книгочей славный. Нет ли книжиц у тебя о землях басенных, что нижае Камчатки лежат? Будто великий хвастун де Фонте там города великие видел. Мне сверить надобно: чтобы Беринг по морям не напрасно плавал, химеры сказочные отыскивая! А прямо шел - к цели...

День окончен. От трудов праведных можно домой отъехать в саночках. На Васильевском острове лошади ноги ломали: весь остров канавами перекопан ровными, как линии. То остатки творения гениального Леблона, который мечтал здесь русскую Венецию создать. Но Венеции у него не получилось: горячий Леблон со всеми разлаялся и уехал. Меншиков же деньги (отпущенные на Венецию) разворовал, а до дому теперь "с великим потужением" добираются жители, через канавы те ползая на карачках...

Шубу скинув, шаухтбенахт поднялся в дом. Сенные девки воды вынесли, полотенца подали. Фыркая оглушительно, мылся Соймонов.

Вот и к столу пора. В светлице стенки холстиной обиты, печка в зеленых изразцах, три картинки бумажные в рамочках самодельных. В углу - шкаф, а в нем за стеклом чашечки стоят порцеленовые. По стенам - коробья с книгами латинскими и немецкими. На подставке особой красуется модель корабля "Ингерманланд", которую Соймонов саморучно сделал в память себе: на этом корабле, в чине мичмана, он плавал под синим флагом самого Петра.

– Дарьюшка! Привечай мужа да к столу сопроводи... Первым делом - чарку водки, перцовой. Эк! Даже дух захватило. А потом - щи. Когда жена рядом, то простые щи идут за милую душу.

– Ну, мать, - сказал Соймонов жене, наевшись.
– Ты баба у меня золотая, и пропасть тебе я не дам. А потому наказываю супружески, наистрожайше: ко двору царицы не суйся! Меня тут Остерман стал заискивать, а знать, и тебя опохвалить захотят. Ежели на ласку придворную поддашься, так я возьму тебя за волосы и буду по комнатам возить, покеда ты не сомлеешь...

– Как вам угодно, государь мой любезной!
– отвечала жена.

***

– Ай вы, кони же мои, вы, лошадки мои удалые! Хороши ж и вы, кобылы мои да с жеребятками малыми...

Вот она, стезя-то, - открылась: летит карьер Волынского на гнедых да каурых, все шибче. Что там еще мешает? Доносы? Пущай дураки их боятся. А ему не привыкать сухим из воды выходить. Нагрянул в Юстиц-коллегию под воскресный день, когда ни президента, ни вице, ни прокурора не было: в баню ушли париться да квасы пить. Только стоит за столом асессор Самойлов - строка приказная (под "зерцалом" урожден, гербовой бумагой пеленут, с конца пера вскормлен). Волынский на руку ему - рраз! Да столь тяжело, что рука асессора провисла от золота. Взятко-бравство? И затрясся асессор: мол, не погуби, не вводи в соблазн. Семья, три дочки.., жена пузом опять хворает.

– Ври больше!
– сказал ему Волынский.
– Я в дверях постою, а ты дело спроворь... Эвон и печка топится!

И все доносы, какие были на него скоплены (по делам Астрахани, Казани и прочим хворобам), тут же в печке спалили. Артемий Петрович сам кочергой золу разгреб, смеялся.

– Дурень!
– сказал Самойлову.
– Знаю я вашу подлую породу... У всех у вас по три дочки да жены с пузом...

И - вышел. Было ему хорошо. Даже дышать стало легче. Главный враг его, Ягужинский Пашка, ныне в Берлине - заброшен. Остерман, супостат вестфальский, за двором в Питер поволочился. А вот он, губернатор и дипломат бывый, на Москве при лошадках остался.

Большой пост! Что есть лошадь? Лошадь есть все... Не будь лошади - не вспашет мужик пашенки (вот и голодай); не будь коня - нечем снарядить кавалерию добрую (и поражен в битве будешь). А что охота? А что почта? А что дороги? В гости, ведь если подумать здраво, и то без лошади не сунешься.

Вот и выходит, что лошадь - мощь и краса государства! Зимою Волынский открыл на Москве особую Комиссию для рассмотрения порядка в делах коннозаводских. Левенвольде - лодырь. Ему бы по бабам ходить да в карты понтировать. Такие люди всегда поздно встают. А вот Волынский в пять часов утра (еще темно было) открыл ту Комиссию торжественно. И кого выбрали в президенты? Конечно, его и выбрали президентом Комиссии.

Да, хорошо начинал Волынский после инквизиции и розысков свою карьеру заново. Круто брал судьбу за рога, и валил ее, подминал под себя, податливую. Загордился. Вознес подбородок над париками сановными. Ходил - руки в боки да погогатывал:

– Ай да и кони же вы мои! Кобылки вы мои - с жеребятками! До чего же любо мне - вскачь нестись.., галопом-то!

Только, глядь, сидят в уголку канцелярии двое. Оба серые, как мыши амбарные. Один конверты горазд ловко клеить. Другой, уже в летах пожилых, клей варит. И по-русски - ни бельмеса.

– Кто такие?
– подступился к ним Волынский.

– Я фон Кишкель-старший.

– Я фон Кишкель-младший.

– А ну.., брысь отсюда! Чтобы и духу не было... Обоих так и высвистнул за порог. Побежали фон Кишкели к Левенвольде - жаловаться. Три часа в передней ждали, пока граф проснется. Проснулся он и вышел к ним - в самом дурном виде (после проигрыша). Послушал брезгливо и велел убираться:

– Мое дело - лошади, а ваши кляузы - не по мне... Вернулись фон Кишкели в канцелярию дел конюшенных, а там, на их месте, уже сидят двое русских: Богданов и Десятов, бумаги пишут дельные... Волынский сжалился и сказал, морщась:

– Ладно! Столов боле нет, так вы к подоконникам приткнитесь...

Затаив свое рыцарское зло, присели фон Кишкели к подоконникам и стали (тихо-тихо, никому не мешая) клеить конверты. За стеной раздавался легкий шаг - шаг президента. Все выше и выше всходила, осиянная фавором, звезда Артемия Петровича Волынского...

По вечерам фон Кишкели слезливо вспоминали Митаву.

***

Лепные гении ревели под потолком в трубы. У них были толстые ноги и непомерно раздутые щеки. Под теми гениями сидел сам Данила Шумахер и записывал академиков в журнал: когда и куда отлучились? Баба-повариха принесла секретарю обед, приготовленный знаменитым кухмистером Фельтеном (на дочери которого и был женат Данила Шумахер). Секретарь Академии "де-сиянс" поднял крышку с котла, понюхал пары благовонные, потом долго гладил бабу-повариху по обжорным мясам. "Галант, - сказал он.
– Это деликатес..."