Чтение онлайн

– Учу вас, - говорил Митенька матросам своим, - чтобы вы плавали не как бараны, а - мыслили... И вот крест! На нем клянусь: года не пройдет, как я самых умных из вас офицерами сделаю....

От этого было великое старание в матросах. А чтобы слова и посулы не казались пустыми, Митенька экзамен учинил Афанасию Курову - матросу. И тот Куров, не мешкая, голосом громчайшим на все вопросы Овцына отвечал, все каверзы навигаторские, какие в море случаются, разгадал...

– Молодец!
– похвалил его Овцын.
– Теперь пойдешь со мною за подштурмана. Поплавай, потом и о чине тебе постараемся...

Всю ночь Иртыш ломал лед. Сбежали в реку ручьи благовонные, сладко и безутешно запахло прелью, и "Тобол", вздернув тонкие мачты, отошел от берега, сердясь словно, растолкал форштевнем редкие льдины. По берегу долго гналась за кораблем жена Выходцева.

– Никитушко!
– взлетал ее вопль.
– А мне охабень смуростроевый на меху беличьем... Слышишь ли? Уж ты расстарайся.

– Привезу.., жди!
– сулил ей муж, смеясь.
– Вот баба глупая, не верит ведь, что я в Березов плыву... Думает, я тишком денег скопил и теперь гулять куда-то поехал... Из Березова я ей только кочку болотную с мохом привезти способен. На голову - вместо шапки.

И текли мимо темные берега, хваченные лиственником. За кормой дуббель-шлюпа шлепали днищами по волнам три дощаника с едовом да с питием. Команду едва распихали по закутам, спали один у другого на головах, а третьему на живот головы клали:

– Поешь больше, чтобы живот вздуло: мне спать мягше станет...

Иртыш врезал свои желтые воды прямо в синь, прямо в простор - это пролегла широченная Обь, шевели да пошевеливай парусом, рулем работай, впередсмотрящим спать не придется. Такие коряги плывут, такие кедры, что не дай бог напороться с ходу...

– Теперь - в океан!
– сказал Овцын, трубу подзорную за отворот мундира сунув: и без оптики видать, что вокруг дичь, глухомань, безлюдье жутчайшее. Где человецы?
– вздохнул лейтенант.
– Полно по берегам твари разной, дикой, летающей да пушистой, а вот человецев лишь в Березове мы повидаем...

Где-то очень далеко лежал по курсу Березов - место ссыльное.

Митенька Овцын судьбы своей не ведал. А там, на краю света, ждала его любовь. Любовь ослепительная и горячая, как взрыв ядра вражеского. Пока ты на воде, моряк, тебе хорошо будет; не дай бог на берег ступить - земля меньше моря ласкова...

Крепко и свежо, шкаторинами хлопая, полоскались над головой навигатора паруса - плыли, как на свадьбу, с песнями...

***

Анна Иоанновна локтем отодвинула спящую на столе моську, сказала: "Хосподи, вразуми!" - и одним росчерком пера вывела на бумаге важной свое монаршее одобрение:

"Опробуеца. Анна".

И сама не знала того, что сделала счастливым одного человека.

Этим человеком был Иван Кирилович Кирилов, секретарь сенатский, прибыльщик и картограф... В волнении чудесном секретарь из дворца вышел: кому радость передать?

– Греби!
– сказал лодочнику.
– На остров Васильевский, у корпуса кадетского я тебе копейку полную дам...

Федор Иванович Соймонов дела личные в порядок и благолепие приводил. Как раз прибыл из серпуховских поместий управляющий. Жаловался. На жары. На дожди. На грады небесные. На люд разбойный... Прошлый год - год 1733-й - выпал на Руси неурожайный, нужда пришла.

– Каково-то в нынешнем станется?
– тужил Федор Иванович.
– И ладно: мужикам своим разорителем не буду... Отныне велю присылать тако: три четверти ржи да овса, три туши свиные, одну телячью, сена четыре воза. Да к праздникам пять баранов и поросят, ушат творогу деревенского, масла полпуду, яиц куриных две сотни... Семье моей того хватит, а мужикам передай, что видеть их голодными не желаю. И печься о них стану по-христиански.

И тут явился к нему счастливый Кирилов:

– Поцелуй ты меня, Федор Иваныч.

– Уж не серчай! Горазд не люблю с мужиками целоваться.., будто лягуху волосатую ко рту подносишь! Однако, ежели причину радости назовешь, я тебя, может, и поцелую.., без брезга!

Кирилов встал и руку воздел над собой:

– Предначертаниям моим апробация учинена! Мечта жизни моей, ныне ты здравствуй. Затеваются дела важные... Киргиз-Кайсацкие орды, Каракалпакские, и прочие тамошние, никому не подвластны и многонародны, просят принять их под руку русскую! Ехать мне в те края, на реке Обь город осную, руды сыскивать стану, заводы запущу. Да на море Аральском знамя флота русского объявим пред миром! Дороги лежат из тех краев - дикие, но чудесные: в Индию, Федор Иваныч... И край весь этот, досель непокорен, я на веки вечные за Россией укреплю, - вот мне и памятник сооружен...

Соймонов губы толстые ладошкой вытер, секретаря к себе через стол потянул и поцеловал в лоб:

– Увижу ль я тебя, Кирилыч? Ухожу я ночью в море с эскадрой на фрегате "Шторм-Феникс", с казною флотской и штабом комиссариатским. Идем под Гданск... Может, убьют меня? На кого детей оставлю? Только службой жил... А коли жив вернусь, так тебя, видать, в Питерсбурхе уже не застану. Прощай, друг мой...

Накануне, опередя эскадру, ушел в боевое крейсерство фрегат "Митау" под командой Пьера Дефремери. Рейд Кронштадта оживал в скрипе рей, талями на мачты вздымаемых, задвигались весла галерные, срывая с волн пенные гребни. На "флейты" (грузовые корабли) была погружена артиллерия и припасы. Миних в горячности своей все ядра и бомбы на Гданск перекидал, магазины опустошил. Флагманом шел на эскадре Фома Гордон - вице-адмирал. Разменявшись с Кроншлотом салютацией прощальной, корабли тронулись. Лихие шнявы, воздев косые паруса, долго гнались за эскадрой, держась в крутом бейдевинде, потом волны стали захлестывать их, и шнявы отстали... Впереди - Балтика!

От шведских шхер вдруг рванул крепкий свежак, паруса напружились, и тогда все загудело... Корабли разом вздрогнули, накренились. Мачты их напряглись, стоная, сдержав ярость стихии, и... Пошли, пошли, пошли!

***

За Мемелем отдали якорь; грунт был плох - якорь то грохотал по камням, то тянулся в иле, но "не брал". Неподалеку от "Митау" обрубил концы фрегат "Россия" и снова поднимал паруса. Дефремери, спящего в каюте, встревоженно разбудил Харитон Лаптев.

– Не берет!
– сказал.
– "Россия" якорь на грунте оставила, сигналит, дабы крейсерство продолжить. Здесь не отстояться нам!

Было свежо. Раннее солнце еще не прогрело моря. Дефремери глянул на картушку компаса: в цветистой радуге румбов плясали четыре страны света - норд (синий), зюйд (красный), ост и вест (цвета белого). "Россия", ставя паруса, широко забирала ветер, дующий с берега, - пахнул он травами и землей. Следом, держась в струе за "Россией", толчками набирал скорость "Митау". Тридцать две пушчонки, упрятанные в бортах, с угрозой ощупали мутное пространство. Вахту в полдень сдал лейтенант Чихачев - вахту принял лейтенант князь Вяземский; на фоке и на грот-мачтах постоянно несли дежурство мичмана - Лаптев, и Войников... Бежали ходко, держа курс на Пиллау, где за песчаными гафами укрылась земля. Огибая мыс Гиль-Гук, заметили неизвестную эскадру.

– На сближение!
– скомандовал Дефремери.
– Фок на ветер, гик перебрось вправо.., к повороту. Ложимся на галс - левый!

Маневрируя, мимо пронеслась, в гудении и плеске волн, "Россия". Командир ее барон Швейниц, к борту подбежав, прогорланил:

– Питер! Поднимаем флаги шведские.., давай!

Над мачтами русских фрегатов взметнулись желтые полотнища со львами, держащими в мохнатых лапах палаческие секиры. Такой обман для войны полезен. В туманной дымке проступали корабли. Купцы? Или военные? Издали было не разобрать... А со стороны Гданска, едва слышимое, доносилось глухое ворчание. Там, за прусскими гафами, что заросли сосняком, Миних снова начинал бомбардировку города; значит, эскадра Фомы Гордона уже сгрузила на берег бомбы и ядра...