Чтение онлайн

Видя, что насилие, учиненное нашему королевству московскими войсками, сделано не по совету доблестных вельмож русских, правдивых наследников честного российского имени, обязали мы нашего маршала объявить войскам российским и чинам панств московских, что с ними враждовать мы не станем!

Это - благородно. Это - возвышенно. Это - прекрасно.

Честь Франции была посрамлена в битве с русскими, и батальоны славных полков - Блезуа, Ламарш и Перигор - плыли на кораблях в ослепительном море. Миних поклялся им, как честный солдат, что их доставят в Копенгаген. Адмирал Фома Гордон поклялся, как честный моряк, что капитуляция будет исполнена по всем пунктам.

На горизонте вспыхнула искорка - показался город. В плеске волн, накренясь, шли корабли. Французы облепили борта и снасти, вглядываясь в берег и гадая - что это? Дания? Или Швеция?.. Плоско и безжизненно лежала земля, вставали из глубин морских чеканные форты, а справа тянулась зелень садов, и там белели дворцы.

– Вы.., в Ораниенбауме!
– объявил Гордон.
– А кто недоволен, того прошу прыгать за борт и плыть во Францию...

Русские офицеры армии и флота были возмущены гнусным поступком с французами. Зачем так подло обманывать людей, уже настрадавшихся? Слово дано дважды (слово чести воинской), значит, его надо держать... Французов уже высаживали с кораблей. Сразу за прибрежными дворцами начинался густой лес, ноги топли в болотах. Вскинув мешки на спины, они шли по тропинке, под конвоем полка Астраханского, а их поспешно уводили прочь от моря - куда-то в чащу... Все дальше и дальше! Но вот лес раздвинулся, и французы увидели башни крепости, уже поверженные древностью, тихая речка текла за опушкой, дымили избы крестьянские, на огородах скудных выцветал в стрелку лук и печально шуршали русские овсы...

Это было Копорье. Здесь французам объявили:

– По указу ея величества ведено содержать вас тут до тех пор, пока король ваш не вернет России фрегат "Митау" с офицерами и командой. Императрица просит с вас взять слово честное и крепкое, что бежать из ее пределов вы не станете!

Французы слово дали. Приехал к ним в лес подполковник Василий Лопухин с женою - дочерью графа Ягужинского, кричал на весь лес:

– Хоть шпагу ломай мне - до чего бесстыдно поступлено с вами!

Потом с женою своей он стал ветки с елок обрывать, показывая французам, как надо шалаши строить. А над ухом каждого: вззз.., вззз.., вззз. Комары тучей навалились! Лопухин на свой счет открыл в лесу буфет, где подавались вино и водка. Французы понаделали себе дикарских луков, стали охотиться за дичью, которой было в этих краях преизобильно.

Сидели они в камышах на речке, ловя рыбок русских. На пять су, какие отпускала царица на каждого француза было не прожить иначе.

15 офицеров и 400 мушкетеров навеки остались там, в комариных дебрях Копорья, и могилы их навсегда затерялись среди кочек болотных. Но слову они были верны - никто не убежал. Давно уже Людовик вернул России фрегат "Митау", но Анна Иоанновна еще держала французов в лесу, словно забыла о них! И правда - забыла.

Так закончилась война за "польское наследство".

В древнем Вавельском замке короновался глупый саксонец, опоясав чресла свои щербецом и воздев на голову корону Ягеллонов.

– Брюль! Есть ли у меня деньги?
– спрашивал Август Третий.

– Полно, ваше величество, - неизменно отвечал граф Брюль.

И так будет все тридцать лет: один вопрос - один ответ.

Глава 9

День - в день: от Березова-городка отплыл в пути северные Дмитрий Овцын, а Иван Кирилов отъезжал из столицы в пути южные (а сама экспедиция Кирилова называлась тогда - для секрету - "Известная")... Анна Иоанновна протянула ему ковчег золотой, внутри которого указ лежал. Указ, в трубку свернутый, был в парчу обернут, кисти на нем золотые, а печати на шнурках из серебра. И сказала Анна Иоанновна:

– Указано тута от людей кабинетных, что город, который на речке Ори офундуешь, именовать впредь - Оренбургом... Ну, - подала смуглую жирную руку, - целуй да езжай в страхе божием!

Для науки немало требовалось: инструмент разный, чтобы звезды счислять, наборы хирургические, часы разные для обсерваций, особые коляски, которые на бегу версты в пути пересчитывают, книги новые, гравюры, глобусы, азбуки иноземные и прочие вещи, учености служащие.

– Куда столько?
– пугался Шумахер.

– Буду школы там заводить, - отвечал ему Кирилов.

– У дикарей-то? Берите побольше попов и пушек.

– Попа найду умного, а пушки всегда глупы. Из пушки сколь ни пали по народу, народ умнее не становится... Нужны меры кроткие и разумные!

До самой Москвы плыли водою. По рекам и каналам. Вечерами мурза Мамет Тевкелев (толмач в чине полковника) вылезал на палубу, коврик стелил и молился своему страшному богу. Иван Кирилович слушал, как завывает толмач, и распределял - что сделает... Чтобы товары в степь потекли. Чтобы дороги хорошие. Чтобы гоньба почтовая. А от Оренбурга кинет шляхи на Бухару и Хиву, за коими пролягут пути сердечные - до Индии!

От волнения кашлял. Плевал в воду, и красными цветками уплывали плевки его вдаль... Бухгалтеру своему Пете Рычкову, за ученость в экспедицию взятому, говорил Кирилов, тужа:

– Я не жилец на сем свете чудесном. А потому поспешать мне надобно, чтобы до смерти мечту свою видеть исполненной...

Недоставало еще ботаника - травы описывать. И архитектора - домы Оренбурга строить. Не было и попа разумного, дабы в веру башкир приводил без тягостей и понукания. Впрочем, на Москву прибыв, Кирилов такого попа сыскал. Правда, поп не поп, а еще школяр риторики. Происхождения - дворянского, по прозванию же Михаила Ломоносов. Детинушка был ростом велик, растяпистый, с разинутым в удивлении ртом, и Кирилов сказал ему:

– Чего пасть-то свою открытою содержишь?

– От внимания, - отвечал Ломоносов.

– Закрой, неча галок ловить... Как же так?
– спросил он его.
– Сыне ты дворянской, а лезешь в попы ко мне.., в экую даль!

– До стран далеких интерес имею. А что дворянин я, так это - вранье. С испугу назвался! На самом деле есть я сын попа Василия Дорофеева, что в городе Холмогорах при церкви Введения пресвятыя богородицы состоит. И желаю, дабы в экспедицию вашу попасть, тоже приять сан священнический...

И в том убеждении Ломоносов расписку дал: ежели, мол, он показал на себя облыжно, то пусть будет "пострижен и сослан в жестокое подначалие в дальний монастырь". Кирилов в этой дылде холмогорской острый ум выявил, в Петербург о Ломоносове отписывал похвально: "...тем школьником по произведении его во священство буду доволен". Но... Камер-коллегия ту сказку проверила и по бумагам казенным вызнала, что Ломоносов такой же поповский сын, каков и дворянский...

– Чего ж ты врешь?
– сказал Ломоносову Кирилов.
– То дворянин, то попович... А на поверку выходит - крестьянин ты!

– Оно так, - сознался Ломоносов.
– От простоты все...

– Опять врешь, - сказал Кирилов.
– Не прост ты... Был бы ты прост, так я бы тебя и не брал с собою. Ты остер достаточно. И весь карьер свой поломал. Взял бы я тебя в Оренбург, с годами ты бы в сан вошел архиерейский... Глядишь, кусок хлеба на себя и на семью имел бы к старости. А теперь не могу! Нехорошо, сын крестьянский, ты с вельмож вранья не списывай: честным будь...

– А теперь меня куда?
– спросил его Ломоносов.