Чтение онлайн

– Станем мы ныне писать на Митаву: об избрании и прочем. А кто по лесенке скинулся, тот в дураках будет. Потому что вас всех мы спрашиваем: чего желательно от нового царствования?..

Немцы, кучкой толпясь, помалкивали. Русские же люди, будто прорвало их, закричали все разом - у кого что болело:

– Чтобы войны не учиняла... Миру отдохнуть надо!

– Мужики наши обнищали горазд...

– Бирена! Пущай она Бирена на Митаве оставит...

– Живота и чести нашей без суда не отнимать!

– Куртизанам вотчин не жаловать...

– Милости нам.., милости!
– взывал Ягужинский.

– И все то сбудется, - заверил собрание Голицын. Опустел дворец Лефортовский, остались верховники, чтобы писать кондиции. Бренча шпагами, совсем раскисшие, уселись министры за стол. От имени Анны Иоанновны сочиняли для нее же!
– кондиции: "Мы, герцогиня Курляндская и Семигальская, чрез сие наикрепчайше обещаемся..."

Разошлись верховники под утро. Голицын в Архангельское не поехал - здесь же, на диванчике, и приткнулся. Так закончилась эта ночь.

За стеною лежал мертвый император, всеми уже забытый!

***

Великий канцлер империи смотрел, как нехотя разгораются дрова в камине. Головкин дождался огня жаркого и раскрыл тайный ковчежец. Ходуном ходили стариковские пальцы. Лежала на дне бумага, болтались красные, как сгустки крови, печати.

Это был тестамент Екатерины I - бумага очень опасная сейчас для России. Все было не так! Наследовать престол должна бы Анна Петровна (дочь Петра I от Екатерины), но она уже умерла в Голштинии. Сын же ее, Петр Ульрих ("кильский ребенок") - от горшка два вершка. Невестою Петра Второго объявлена по тестаменту дочь Меншикова, которая, как и жених ее, тоже уже мертва...

– Господи, прости прегрешение мое! И канцлер бросил бумагу в огонь. Свернулась она от жара, дымясь. Потом, тихо хлопнув, сгорела дотла.

– Вот и все... Пора спать.

Глава 2

Жестко хрустел снег под валенками, Александрова слобода тонула во мраке. Лишь смутно белели стены Успенского монастыря, да кроваво отсвечивали на востоке звезды. Жано Лесток на ощупь отыскал крыльцо, долго дубасил в двери застывшей пяткой в валенке.

Алексей Шубин затряс свою подругу за рыхлое плечо:

– Лиза, Лизанька.., стучат вроде со двора! Цесаревна Елизавета Петровна открыла сонные глаза:

– Кого это черт принес? Ой, прости меня, царица небесная...

Шубин босиком прошмыгнул в соседние комнаты, где с похмелья дрых в обнимку с портным Санковым, гофмейстер Нарышкин.

– Сенька, - растолкал его Шубин.
– Барабанят, кажись...

– Если Балакирев, - вскочил Нарышкин, - я его бить стану.

Упали тяжелые засовы. Отшвырнув гофмейстера, лейб-хирург Лесток опрометью кинулся к дверям спальни цесаревны:

– Ваше высочество, отопритесь....Дело особливое имею!

– Да я голая, - послышался шепот Елизаветы.

– Ах, ваше высочество! Разве я не видел вас голой? Отопритесь же - и быть вам императрицей... Слышите?

– А чего ты печешься обо мне? И без меня найдут желателей.

– Народ кричал ваше имя, вся гвардия за вас. Монахи - тоже!

Елизавета хихикнула за дверями:

– С монашками-то, кажись, я еще и не амурничала... Лесток орал, дубася в двери:

– Избрали Анну, герцогиню Курляндскую. А вас отрешили, но мы это исправим, если вы покажетесь народу... Умоляю вас: оставьте лень свою - седлайте лошадей, скачите на Москву!

Из-за дверей послышался сладкий зевок цесаревны:

– Мне и так хорошо. Ступай, Жано... Я спать хочу! Вылетел лейб-хирург на улицу, в бессилии сжал кулаки:

– Ох, и дура! Разве с такою карьер сделаешь?.. Вышел на крыльцо сержант Алешка Шубин.

– Небо-то как вызвездило, - сказал.
– А ты, Жано, совсем дурак, как я погляжу... Наши Елисавет Петровны еще молоды, им с гвардией погулять охота. А то возись тут с бумагами да сенаторами! Пропадешь ведь с ними...

(Время Елизаветы еще не пришло!)

***

Утром в Оружейной палате опять был сбор великий, звали всех - до бригадирского чина. Бродил сенатор Семен Салтыков - сородич Анны Иоанновны, все о кондициях выпытывал.

– Каки там ишо кондиции изобрели?.. Можно ли то, - говорил, - чтобы на самодержавство русское узду надевать?

Салтыкова - кому не лень - клевать стали:

– Кондиции те - противу тиранства умыслены! Сколь много топлено, вешано, рублено... Тому более не бывать. А ты, сенатор, по родству с Ивановыми, видать, прихлебства желаешь?..

Смерть Петра Второго, такая нечаянная, словно развязала руки Голицыну; он объявил о выборе Анны Иоанновны и просил "виват" кричать. Кричали "виват" трижды - средь корон, мечей, кубков и седел царских.

Трубецкой да Ягужинский пальцами в верховников тыкали:

– Был у нас един монарх, а теперича - эвон!
– целых семь объявилось. Один монарх бил - больно; коли бить все семеро станут - тогда и больно и смертно скажется...

– Пошли все вон!
– велел гордый Голицын.
– Уже все сказано, а у нас еще дело... Духовных персон, однако, поудержим!

Феофан Прокопович - с клиром - предстал. И сразу речь повел о правах на престол потомства Петра: "кильского ребенка" Петра Ульриха Голштинского и цесаревны Елизаветы. Стоял - словно идол, весь в блеске парчи, а лоб - в шишках, глаза - угли.

– Елизавета, - отвечал Голицын, - рождена в стыде и живет бесстыдно, а ныне от сержанта Шубина брюхата ходит... Ее - прочь! А имени Катьки Долгорукой в ектениях более не поминать, как о государыне...

– Смиряемся мы, слуги божий, - сказал Феофан, в зобу своем злость пряча. А каково быть теперь с величанием Анны Иоанновны? С какой титлою возносить нам имя ее в церквах?

– Поминайте, как и ранее цариц поминали, - отмахнулся Голицын, не заметив, что он меч уронил, а Феофан этот меч поднял...

Феофану того и надобно: раньше-то ведь царей с титулом "самодержец" упоминали... Таково и Анну теперь объявит!

– Церковь, - возвестил Феофан клиру своему, - всегда, яко пес, должна стеречь престол наследников божиих. И от ущемления прав монарших спасать должно... Волочитесь же за мной, братия во Христе! Время ныне таково, что мы с кистенем в головах спать будем. Но они, затейщики конституций дьявольских, еще пожрут кала нашего, сиротского...