Чтение онлайн

Голицын, после ухода духовных, еще раз просмотрел кондиции.

Фельдмаршал Долгорукий взирал на князя бельмом - тускло.

– Герцогиня Курляндская, - сказал, - монахов чтит. Коли кто повезет кондиции на Митаву, так в депутаты надо бы и синодских назначить. Заодно и Феофана задобрим: от него язвы жди.

– Туды-т их всех.., такие-сякие!
– пустил Голицын.

– Имеешь ты сердце на попов? Скажи - с чего?

– Лживы, подлы и суетны, - в ненависти отвечал Голицын.
– Духовенство русское в народе решпекту не имеет. Палачи да фискалы в рясах! Гробы смердящие!

Звали в Совет бригадира Гришу Палибина - он почтами ведал:

– Повелеваем тебе, бригадир: Москву заставами оделить, из приказа ямского подвод и подорожных не выдавать. Мужикам тоже без дела по дорогам не ерзать. Да проведывать, кто куда едет! А всех, кого спымаешь, держи взаперти, яко воров, до вторника. За иноземцами же и послами - глаз особый... Прочувствовал ли?

Замысел был таков: никто не должен предупредить Анну Иоанновну, и никто не смеет перегнать депутатов верховных.

***

– Несомненно, дорогой Левенвольде, - сказал Остерман, - заставы будут перекрыты, и нам следует немедля послать гонца на Митаву. Вы, как искренний друг герцогини, обязаны это сделать. Пишите на брата Густава - он человек разумный: поймет, как действовать далее...

Отпустив посла, барон подъехал на колясочке к жене:

– Дорогой Марфутченок не забыла, что ее старый Яган любит сушеные фиги? Так будь же добра, угости меня фигушенками...

Очень уж любил барон фиги. К зеркалу Остерман подсел и натер себе лицо сушеными фигами. Сразу стал вице-канцлер желтым, страшным, зачумленным. Потом напрягся, и брызнули из глаз его слезы. Большие, они залили бурые щеки. "Зеер гут", - сказал Остерман, и слезы те вытер. Мало кто знал, что вице-канцлер умел плакать. Когда захочет - тогда и плачет. Сейчас он просто проверил - не забылось ли? Нет, плакалось отлично. И он успокоился...

Из коллегии иностранных дел явился затерханный ярыга:

– Верховные министры просят пас до Митавы. И сказано, что ехать им "для некоторых дел", а каких дел - к сему не приложено изъяснения. А число лиц в пасе велят указать тако: "и прочие".

– Выдать!
– не моргнул Остерман, и коллежский выкатился...

Запела в клетке ученая птица. Барон ездил по комнатам. Узлы завязывались и развязывались. "Конъюнктуры!" Тикали часы; успеет ли Левенвольде послать гонца? Захлопали двери, птица смолкла.

– Правитель дел Верховного тайного совета имеют честь с бумагами явиться, - доложил барону его секретарь Розенберг.

– Что ж, пусть войдет...

Степанов вошел и увидел: вот она, смерть-то, какова бывает. Весьма неприглядна! Голова у Остермана - назад, торчал из-под косынок кадык, обмело губы, лицо желтое, ужасное...

– Весьма сочувствую горю вашему, - тихо повел Степанов, - яко воспитателю государя покойного. Но дела Совета безотлагательны, и велено мне от министров довесть их до вас...

– Что еще?
– заклокотало в горле Остермана.

– Депутаты везут государыне новой на Митаву конституционные пункты, сиречь - кондиции знатные об ограничении воли монаршей!

Под душными одеялами сжался Остерман, похолодев.

– Читай же внятно, - сказал, едва ворочая языком. Степанов на пальцы плюнул, раскрыл бумаги кондиций. Читал:

"...в супружество мне во всю мою жизнь не вступать и наследника не определять... Верховный тайный совет в восьми персонах всегда содержать... Ни с кем войны не всчинять - миру не заключать... Новыми податьми народа не отягщать... В знатные чины выше полковничьего ранга не жаловать... Живота, имения и чести без суда не отымать... Вотчины и деревни никому не жаловать...

– ..а буде чего, - закончил Степанов, - по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской!" Прошу подписать, барон, кондиции сии...

Вице-канцлер задвигался. Выпростал правую руку, и рука (боевая, письменная) протянулась к Степанову, тряская. До самого локтя она была замотана. Лишь синели ногти мертвецки.

– Да, - громко заплакал Остерман, - когда-то у меня была рука... Но теперь она отнялась.

Слезы затопили лицо вице-канцлера. Больше он ничего не подписывал. И в Совете не был ни разу. По Москве ползли слухи, что Остерман умирает (от горя по смерти царя).

– Подохнет, так похороним, - говорили люди московские.

***

Дорога от Москвы до Митавы! Тайный гонец Левенвольде хорошо ее знает. Каркают черные вороны с берез. В наезженный санями тракт тупо колотят подковы: туп-туп.., туп-туп! Торчат из-за пояса гонца кривые рукояти пистолей. А в них - пули, крупные, как бобы. Вот ,уже завиднелись вдали крыши Черкизова...

Неужели опоздал? Нет, успел вовремя: последним ,проскочил через улицу деревни. Более никто Москвы не ypfKft-нул. Из розвальней вдруг горохом посыпались солдаты, у Черкизова рогаток наставили, багинеты к ружьям примкнули...

– Чтобы мыши не прошмыгнуть!
– велел Гриша Палибин.

Первопрестольная замкнулась в кольце застав. А вокруг Москвы - метельные посвисты, сияние лунное, там лежат губернии разные, встают города над обрывами речек, притихли деревеньки под снегом.

И никто еще не ведал, что стряслось во дворце Лефортовском. И там, в провинциях, еще поминали в ектениях императора Петра Второго с государыней-невестушкой - Екатериной Долгорукой.

Москва же варилась сама в себе. Бурлила и выплескивала.

Сейчас она решала за всю Россию, что примолкла в сугробах.

Быть на Руси самодержавию или не быть?..

Но уже скачет гонец Левенвольде и Остермана на Митаву.

Бешено колотятся подковы в дорогу: туп-туп.., туп-туп...

***

Отужинали в доме Голицыных. Сын верховного министра, князь Сергей Дмитриевич, сидел перед отцом - лицо черное, испанским солнцем сожженное... Был он человек неглупый, но тихий.

– Тятенька, отчего Анну, а не другую посадили вы на престол?

– По размышлении...
– отвечал отец.
– Рождена сия особа от царя Иоанна, духом нищего. И сама Анна духом нища. Забита ото всех бывала. Всем в ноги кланялась, Меншикову руку лизала. Такую-то, сыне, нам и надобно! Из наших ручек на помады да фижмы получит, а более - шиш: сиди на престоле смиренно. А мы, люди родовитые, будем вертеть ею, только успевай Анна поворачиваться.

– Что далее ты умыслил, тятенька?
– спросил сын, - А ныне проект пишу. Каково далее жить... Будут Сенат да палаты, вроде парламента. А наказывать людей не по прихоти, а - по закону. Вины же отцов и матерей на детях не взыскивать: это - грех! Армию, силу грозную, царям в руки не давать. Анне выделим регимент для охраны - и пусть себе тешится. А коли к доходам государства лапу протянет - треснем так, что закается! Стоять же во главе дел российских должны лишь мы - знатные, столбовые... Пущай я погибну!
– заключил Голицын.
– Щуку съедят, да зубы останутся. Готовлю я пир на Руси, большой и веселый. Только бы гости не подрались. Живем по-старому: где пир - там и драка...