Чтение онлайн

И хорошо, если художник останавливался на этом и живописал достаточно свежего покойника. Но зачастую мастер шел дальше. И вот пред взором современников и потомков предстают разлагающиеся, поедаемые червями останки, в животах которых гнездятся жабы и лягушки, а изо рта выползают черви и змеи.

Но давайте по порядку. Одним из первых, если не самым первым, надгробием в стиле транзи стал погребальный монумент известного французского врача Гийома де Арсиньи. Приставка к его фамилии не говорит в данном случае, что он был из благородной семьи, нет — здесь ее надо читать буквально «из». Он был сыном разбогатевшего земледельца, переехавшего в город. Мальчик родился в 1300 году. А всего через шестнадцать лет выйдет первый в Европе медицинский трактат, посвященный анатомии. Его автором был итальянский врач Мондино де Луцци, первый европеец, публично анатомировавший труп. Не в том смысле, что он на площади это делал, — все процедуры он производил в специальном месте, — но там были студенты-зрители, и прошло это под эгидой научного служения обществу, абсолютно одобряемого Церковью.

И это была революция. С вашего позволения, отвлекусь здесь ненадолго. Дело в том, что это новшество маэстро де Луцци окажет определенное влияние на интересующую нас тему. В XIX столетии студенты медицинских факультетов, испытывая необходимость в свежих трупах для анатомирования, грабили могилы. И не ради золота-брильянтов, которые могли положить в гроб покойному, а ради самого покойного, так как трупов казненных преступников им уже не хватало. Тогда британцы придумали мортсейфы. Это железная решетчатая клетка, закрывающая могильную плиту. Она имеет весьма длинные прутья, которые проходят в саму могилу на глубину большую, чем та, на которой лежит тело. Эти прутья прикрывают гроб с боков и снизу. Студенты не копали саму могилу темной ночью — они рыли подкоп, который начинался за кладбищенской стеной, и так прорывались к нужному месту. И терпели полнейшее разочарование, так как упирались в мортсейф — конструкцию примитивную, но надежную.

Мортсейф

Wikimedia Commons

Устройство мортсейфа, помимо описанного выше, имело еще одну особенность: прутья в некоторых местах проходили сквозь могильную плиту и крепились к ней замком, так что просто снять его, вытащив из земли, не представлялось возможным. Он и так весьма тяжел, а тут еще и плита. Мортсейфы, к слову, не ставились на могилу навсегда. Их задача состояла в том, чтобы охранить свежий труп от происков служителей науки. То есть через полтора месяца его могли установить уже на другую могилу, что чаще всего и происходило. И те образчики этого вида похоронного инвентаря, которые мы видим сейчас, стоят на своих последних могилах — на тех, откуда их уже не стали снимать по причине конца охоты за трупами. На этом позволю себе закончить лирическое отступление.

Вернемся же к мэтру Гийому де Арсиньи. Это был один из знаменитейших врачей своего времени. В 1330 году он стал магистром медицины, но этого ему показалось мало, и он отправился на Восток, так как лучшими врачами в Средние века считались арабы — по причине того, что именно в их руки в свое время попали тексты великих греков и римлян, посвященные медицине. А арабы их немало дополнили.

Мэтр де Арсиньи побывал в Палестине, Египте (ради Александрии, разумеется), в Сирии. А на родину вернулся через Италию. Точнее, через Болонью, где практиковал Мондино де Луцци, умерший всего за четыре года до того, как молодой парижский магистр начал свое путешествие. Вернулся он, само собой разумеется, невероятно знающим. За знанием пришла и общеевропейская известность. Комплименты ему расточает даже великий историограф Столетней войны (раннего ее этапа) Фруассар, автор известных «Хроник». А внимание Фруассара редко опускалось по социальной лестнице ниже баронов. Он во многом был Светонием своего времени и писал историю той войны как историю большого скандала в большом благородном семействе, чем она, по сути, и была.

Но уровнем своей известности де Арсиньи мог поспорить со многими аристократами, ибо их много, а врач короля Карла VI один. Да, пиком карьеры сего ученого мужа стало многолетнее лечение именно этого монарха, страдавшего от невыясненного ментального расстройства. Более трех десятилетий короля мучили приступы, во время которых он был абсолютно недееспособен и слабо понимал, где он и что он. В это время он представлял опасность и для себя, и для окружающих. От членовредительства августейшую особу оберегали, заперев в специальные покои, где на окнах стояли решетки и не было решительно ничего, чем он мог бы себя убить. Через два-три месяца приступ проходил, и король вновь становился абсолютно вменяемым. Но длилось это недолго: месяц-другой. Приближение приступа несчастный монарх чувствовал за несколько дней, спешил в Париж, призывал врача и запирался в тех особых покоях.

Болезнь короля делала его несчастнейшим человеком на земле, ведь, как я уже говорил, в месяцы просветления он прекрасно все понимал и был очень недурным королем. Вся Франция возносила молитвы о его здоровье, и, как писал Жан дез Юрсен, двор заливался слезами сочувствия, плача о судьбе своего доброго короля.

И одним из ближайших людей, видевших эту трагедию монарха, был наш герой — врач Гийом де Арсиньи. А то, что он видел, можно описать как невероятно красивую и горькую иллюстрацию к известной максиме о тщете мира: король, который то чувствует себя стеклянным, то по полгода отказывается стричься и мыться, и лакеям приходится насильно мыть короля, который, приходя в себя, горько плачет о своей судьбе и просит у Господа милости к своей бедной стране.

И это не могло не отразиться на самом враче, который, конечно, помогал королю, облегчая его приступы, но так и не смог излечить его от самой болезни.

Именно эта тщета мира, человек, каков он есть — кости, кожа и прочее, — и явлена нам в надгробии сего ученого мужа, опочившего на девяносто четвертом году жизни.

Надгробие Гийома де Арсиньи

1394. Wikimedia Commons

Создание этого надгробия, автором идеи которого был сам мэтр Гийом, — такое же шокирующее для его эпохи событие, как и первое анатомирование человека, проведенное маэстро де Луцци. В нем нет ничего от благородной иконографии эффигий. Тело покойного изображено очень реалистично. Именно так и должно выглядеть тело мертвого старика, испустившего последний вздох: устало и как-то безнадежно.

Оно выглядит так, словно иллюстрирует фразу etsi Deus non daretur. Ее пару веков спустя скажут философы, когда, рождая европейскую науку, попытаются вывести неизвестную константу Творца из мирового уравнения и будут решать его, как «если бы Бог не был дан». Но то, что сформулируют философы позднего Средневековья, гораздо раньше выразят художники жанра транзи.

Здесь трудно увидеть надежду на воскресение, здесь только тело. Но мысль о Творце все же есть, хоть явлена она в духе новой эпохи. На гробнице начертано: «С благодарностью я возвращаю Богу и природе свои элементы». Слов о душе или о грядущем воссоединении тела с душой и о восстановлении бренного состава своего мэтр де Арсиньи не оставил. Не берусь обвинять его в атеизме — ни в коем случае. Ведь и те философы, что введут в оборот принцип etsi Deus non daretur, были добрыми христианами, а принцип этот вводили лишь для удобства научного познания мира как способ отделения богословия от рождающейся науки. Как хорошо известно, всякая область человеческого знания и человеческой практики, появляясь, сначала жестко отделяет себя от всего остального в поиске собственного метода, а уже потом, иногда через века, ищет общие слова и общие темы с другими сферами.

Но можно пойти другим путем и увидеть в этом типе надгробного монумента развитие богословской мысли. Если в эффигиях XIII века мы видим красивые иконы тех, кто готов восстать, услышав глас трубный, то здесь художник уже скромнее. Он как будто говорит Господу, что не знает, каким будет Воскресение, и не дерзает изображать покойного в момент, предшествующий этому событию. В тот миг, когда кости уже облеклись плотью и душа готова вернуться в свое обиталище. Он изображает то, что он видит. А видит он падшего Адама, видит во всей его неприглядной мерзости, и живописует то, что видит, оставляя пространство чуду. Он не дерзает изобразить воскресающего, ибо не знает, каким будет то воскресение. Но высекает из камня покойного, зная, что и из этого тлена, из этой грязи Господь поднимет человека, достойного зваться любимым Его творением.

Можно сказать, что автор здесь очень интересно выносит Бога за скобки, при этом не удаляя Его из картины мира. С одной стороны, видимое нами настолько трагично в своей неохватной пустоте, которую оставляет после себя смерть, что можно пасть духом. С другой же стороны, именно громада этой пустоты — место, которое может быть заполнено только Богом. Нет, я не пытаюсь сейчас взобраться на кровлю и проповедовать, я пытаюсь увидеть за произведением не только автора, но и зрителя, как учили Блок и Лефевр. Попытаться реконструировать ход мысли тех, кто заказывал такие надгробия, высекал их и взирал на них.