Чтение онлайн

— Вообще-то положен один стакан, — официантка низко наклонилась, продемонстрировав в вырезе блузки холмики груди. — Но в третьем и пятом купе отказались от чаепития…

Граненые стаканы в подстаканниках, тихо дребезжа, были протянуты мне. В каждом из них плавала желтая долька лимона и пара кубиков колотого сахара. Подхватив их, я тихо буркнул:

— Спасибо.

И прикрыл за собой дверь, слыша тихое дребезжание столика, поехавшего вместе со своей хозяйкой дальше…

Прихлебывая чай, я спокойно погрузился в приключения книги. Странный у него, конечно, вкус: приторно-сладкий с легкой горчинкой, делавшей его похожим на микстуру, которую мне в детстве давали, когда я болел ангиной. Ну, может, так и надо? Что я понимаю в чаях? После вторжения тварей в Поднебесную хороший чай с каждым годом все сложнее стало находить. Так что пьем, что дали, и радуемся возможности за это не платить.

Вторая кружка подошла к концу, когда в дверь вновь постучались, и официантка, робко извинившись, сказала, что увидела у меня свет и попросила вернуть посуду, чтобы она успела ее помыть к завтраку.

Протянув стаканы, я сделал шаг назад, и меня покачнуло. Я осторожно сел, чуть не промахнувшись мимо лежака. Подумал, что повело из-за того, что резко встал, и сейчас все пройдет, но головокружение не прекращалось. Комната, словно ускоряясь, завертелась передо мной, зрение постепенно потеряло фокусировку, все расплывалось перед глазами. Я попытался встать, но ноги отказали. Мысли с трудом ворочались в голове. В глазах потемнело. Я попытался поднять руку, но вместо этого упал на сиденье, откинувшись назад, а сознание стало ускользать, пока полностью не покинуло меня.

— Он точно спит? — голос, раздавшийся сбоку, заставил разум встрепенуться, словно гончую, внезапно вставшую на след и рванувшую вперед. А вместе с ней и мое сознание, провалившееся в сумрак, стало всплывать из неведомых мне глубин, постепенно возвращаясь к свету и жизни.

— Точно. Я несколько раз уколола его булавкой, прежде чем идти к вам. Я ему столько сонного зелья влила, что хватило бы на четверых. А обычный человек и вовсе бы уже помер, — молодой женский голос боязливо донесся от двери.

— Смотри мне, это Одаренный, а не обычный человек. Кто знает, что от этой нелюди ждать.

— Да спит он, спит.

Теперь главное — себя не выдать и понять, что происходит.

— Давай помогай, — мужской голос требовательно отдал команду. — Держи руку и подстели полотенце, чтобы кровь в себя впитывало.

— Зачем?! Я думала, вы сами управитесь с этим. Я должна была ему только зелье подлить. Я свое дело сделала!

— Поспорь мне тут еще! Или забыла, по чьей воле живешь? Одно мое слово — и завтра же тебя с поезда выкинут, отправят на перрон, и будешь с привокзальными шалавами за кусок хлеба грызться.

— Федор Поликарпыч, миленький, я знаю, что вы мой благодетель, и всегда вам верна, любую вашу просьбу исполню, но не могу я живых людей резать!

— Да не надо тебе никого резать, — буркнул мужской голос. — Тут я сам управлюсь. Только сначала палец ему надо отчекрыжить с родовым кольцом. Петру Ефимовичу доказательство нужны, что мы этого субчика в последний путь отправили.

— А без этого никак? — уточнил робкий женский голосок. — Вы же знаете, как я боюсь крови.

— А ты думаешь, такие деньжищи просто так, поверив на слово, заплатят? — ехидно уточнил мужской голос. — Мне за него две тысячи пообещали. Не боись, и тебе пара сотен перепадет.

— А ежели узнают, что это мы его убили?.. — Снова вопросы.

Давай, родная, не сдавайся и тяни время. Палец на руке осторожно дрогнул — тело хоть плохо, но слушаться начинает. Сквозь едва приоткрытые глаза я увидел проводника, сажавшего меня в вагон, а сейчас склонившегося надо мной с ножом в руках, и официантку, разносившую чай, робко стоящую возле закрытой двери и нервно теребящую передник.

— Да кто узнает? — пожилой проводник, вновь отвернувшись, стал успокаивать свою сообщницу. — Всем на все наплевать. Через час будет остановка, все спят. Скажу, что этот субчик вышел на перрон в ужасной спешке, отошел куда-то за склады — видно, по нужде или купить чего захотел, а дальше только его и видели. Там такое местечко гиблое, что и днем без роты солдат гулять боязно, а ночью и вовсе одна смерть. Я предупредил — он не послушал. А с тебя и вовсе какой спрос? Ничего не видела, ничего не знаешь, спала у себя, да и все. А жандармы? Да что они? Побегают, поспрашивают да и плюнут. Свидетелей нет, улик тоже. Был человек — да и сгинул. И бог с ним. Тут вон целые составы пропадают с сотнями людей, а что тут до одного? Их тут тысячи вдоль путей разбросано.

— А с деньгами не обманут? — уточнила официантка, явно смирившись с тем, что скоро должно произойти.

— Не обманут, — буркнул проводник, снова повернувшись ко мне. — Я с Петром Ефимовичем не один год уже работаю. Вожу для него всякое разное в Москву да Петербург, что на глаза чиновникам и полицейским попадаться не должно. И всегда платил исправно и вовремя, и здесь не подведет. Уж больно щегол этот его разозлил.

— Кстати, о деньгах… — проводник наклонился и начал торопливо меня ощупывать. — Надо их поискать. Где-то они у этого субчика точно должны быть. Я такое нутром чую. Потом, как от тела избавляться будем, уже не до поисков будет. А в вещах рыться нельзя — такое жандармы мигом просекут.

— А вот и они! — пальцы проводника нащупали пришитый к рубахе карман, в котором лежали ассигнации и казначейский вексель. Наклонившись ближе, он рванул рубаху, разрывая ткань на груди.

А я ткнул его в бок пальцем и пустил искру — заряд, который копил все это время, побежал по телу старика, заставив его задергаться в судороге, затем перекинулся на меня, но тут же был сброшен и, подхваченный моей волей, вновь ударил по врагу.

Выроненный проводником нож, которым он вспорол мне рубаху, скатился по груди, упав рядом с рукой. Ладонь быстро подхватила его и без замаха вонзила в тело. Лезвие со скрипом раздвинуло ребра, пролезло глубже. Проводник захрипел, несколько раз дернулся, выпучив глаза, словно пытался что-то сказать, а затем обмяк.

С трудом поведя рукой, я столкнул его тело с себя и попытался встать. Официантка тихо взвизгнула, в ужасе уставившись на меня, судорожно раскрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Встать сразу не получилось — голова от рывка снова закружилась. И все же со второй попытки я смог. Тяжело поднявшись, облокотился на стену вагона, молча уставившись на официантку, в ужасе стоящую возле двери. Шаг вперед — и та беспомощно замерла, словно кролик перед волком.

— Не убивайте меня! Христом Богом молю! — тихий, едва различимый шепот раздался почти сразу, словно просящий и сам не верит, что ему оставят то, о чем он молит.

Глаза опустила. Проводник на полу затих, и ручеек крови тихо льется из раны на боку.

— И что же мне с тобой делать? — Слова произнесены вслух — так легче их формулировать. — Жандармам тебя сдать?

Официантка от ужаса буквально рухнула на колени.

— Миленький, прошу, не надо! Я для тебя все что хочешь сделаю, век бога за тебя молить буду. Это все он! — она с ненавистью глянула на мертвого проводника. — Он заставил, не своей волей. У меня семья: мать, двое братьев — без этой работы с голоду все помрем, а он знал, чем и пользовался. Прошу, миленький, не погуби! Пожалей! — она обхватила мои ноги руками, плача навзрыд.

И что ж мне с тобой делать? Хотя не пропащая ты душа — я слышал, сколько ты колебалась и сомневалась. А нужда — это такая стерва, что и хорошего человека толкнет на зло.

Кажется, головокружение почти прошло, тело постепенно приходит в себя. Шагнув к окну, с трудом вырвав себя из цепких женских рук, я широко его раскрыл, впустив в купе холодный зимний воздух. Нагнувшись, подхватил тело проводника под мышки, с трудом водрузив его на небольшой прикроватный стол.

— Давай помогай, — коротко сказал я женщине, кивнув на ноги.