Чтение онлайн

При таких темпах потерь атлантический спасательный круг вскоре мог быть окончательно прерван. Фактически, катастрофа PQ17 способствовала решению западных союзников приостановить все североатлантические конвои для русских на оставшуюся часть 1942 года, что вызвало горькие жалобы со стороны Сталина. (Альтернативный, но гораздо менее пропускной маршрут поставок в Россию, через Персидский залив и по суше из Ирана, оставался открытым). Что касается Британии, то в результате потоплений в Атлантике к концу года её гражданские запасы нефти сократились до трехмесячного запаса, а импорт всех видов сократился до двух третей от довоенного уровня. Казалось, что Большой союз будет задушен в колыбели. Дёниц тем временем постоянно пополнял свой подводный флот, который к началу 1943 года насчитывал почти четыреста лодок.

НАРАСТАЮЩИЕ УСПЕХИ Дёница были достаточно угрожающими. Но в разгар чрезвычайной ситуации с морскими перевозками западные союзники устроили новый кризис. Он ещё больше угрожал североатлантическим путям снабжения и создавал дополнительную нагрузку на отношения с Россией. Он также грозил нарушить все самые смелые планы американских военных по ведению войны с Гитлером. Американская военная доктрина долгое время была дорической своей простотой: нанести подавляющий удар по главной силе противника и решительно уничтожить его потенциал для разжигания войны. Это был «американский способ ведения войны», склонность к быстрой и полной победе, которая была естественной для нации, богатой материальными и людскими ресурсами и исторически не склонной к щепетильным компромиссам дипломатии. Это была традиция, уходящая корнями в кампании Улисса Гранта времен Гражданской войны и вбитая в головы многих поколений курсантов Вест-Пойнта. К обстоятельствам 1942 года она была применима как аксиома: собрать огромную, потрясающе оснащенную армию на Британских островах и бросить её через Ла-Манш в сторону немецкого экономического центра Рура. Вермахт, вынужденный мобилизовать все свои ресурсы на защиту промышленного ядра Германии, будет поглощён этой неотразимо превосходящей силой. В конечном итоге захват Рура вырвал бы сердце из немецкой экономики и навсегда остановил бы гитлеровскую военную машину.

К и без того грозной логике этого подхода положение Советского Союза в 1942 году добавляло срочное подкрепление. С самого начала операции «Барбаросса» Сталин умолял западные державы открыть «второй фронт», который оттянул бы на себя от тридцати до сорока немецких дивизий, противостоящих Красной армии на востоке. Без такой поддержки, мрачно намекал Сталин, СССР может вскоре распасться, что позволит Гитлеру обрушить всю свою ярость на Британию и, в конечном счете, на Америку. Американские аналитики разделяли эту оценку. «Мы не должны забывать, — подчеркивал Эйзенхауэр в июле 1942 года, — что приз, к которому мы стремимся, заключается в том, чтобы удержать в войне 8 000 000 русских». [918] Этот необходимый приз требовал открытия второго фронта в кратчайшие сроки.

В апреле 1942 года Рузвельт отправил Маршалла и Хопкинса в Лондон, чтобы заручиться согласием британцев на реализацию аварийной программы нападения через Ла-Манш. Потребности России занимали важное место в размышлениях Рузвельта. «То, что Гарри и Джео. Маршалл скажут вам, — писал Рузвельт Черчиллю перед их приездом, — в это вложено моё сердце и разум. Ваш и мой народ требует создания фронта, чтобы ослабить давление на русских, и эти народы достаточно мудры, чтобы понять, что русские сегодня убивают больше немцев и уничтожают больше техники, чем мы с вами вместе взятые». [919] Встретившись с Черчиллем на Даунинг-стрит, 10, во второй половине дня 8 апреля, американские посланники представили своё предложение. Оно состояло из трех частей. Первая, прозрачная, под кодовым названием «Болеро», предусматривала неустанное наращивание численности личного состава и боеприпасов в Британии в течение всего 1942 года, а весной 1943 года — крещендо массированного вторжения через Ла-Манш, силами сорока восьми дивизий, которому было дано кодовое название «Раундап». Меньшая высадка под кодовым названием Sledgehammer должна была начаться в 1942 году при одном из двух обстоятельств, первое из которых более вероятно, чем второе: если русские окажутся на грани краха или если немцы будут готовы к капитуляции. По проницательному замыслу Маршалла, у «Кувалды» была и другая цель. Она обеспечивала своего рода страховку, чтобы темп «Болеро» не снижался. Даже если бы «Кувалда» так и не состоялась, подготовка к ней скрепила бы обязательства союзников по продолжению битвы за Атлантику и концентрации войск и снабжения на Британских островах, тем самым защитив график проведения «Раундапа» в 1943 году и гарантировав, что грандиозный стратегический замысел Америки будет реализован. Как показали события, упреждающие усилия Маршалла по защите «Раундапа» от задержки или даже срыва не были напрасными.

Поздно вечером 14 апреля 1942 года, окруженный членами своего военного кабинета и начальниками военных штабов, Черчилль торжественно произнёс свой ответ Гопкинсу и Маршаллу: «Наши две нации полны решимости вместе идти в Европу в благородном братстве по оружию, в великом крестовом походе за освобождение истерзанных народов». [920] Это заявление было столь же неискренним, сколь и мелодраматичным. На самом деле у Черчилля были глубокие сомнения относительно всего плана «Болеро-кувалда-раунд-ап», но в данный момент, по его расчетам, он не мог рисковать открытыми разногласиями с Рузвельтом. «Любые серьёзные разногласия между вами и мной разобьют мне сердце и, несомненно, глубоко ранят обе наши страны в разгар этой ужасной борьбы», — написал он Рузвельту 12 апреля, заявив в том же послании, что «в принципе я полностью согласен со всем, что вы предлагаете, как и начальники штабов». [921] Но едва Маршалл и Хопкинс отбыли из Лондона, как Черчилль показал, насколько мало он и его начальники согласны со стратегией второго фронта, которую он притворно одобрял.

Министр иностранных дел СССР Вайчеслав Молотов прибыл в Лондон 20 мая, сопровождаемый тревожными новостями о возобновлении немецкого наступления, охватившего Крымский полуостров. В британской столице распространилась забавная шутка о том, что угрюмый Молотов говорил по-английски всего четыре слова: «да», «нет» и «второй фронт». [922] Но Черчилль быстро лишил русского дипломата надежды на то, что такой фронт может быть открыт в ближайшее время. В ставшей уже привычной манере уклонения, развенчания и отвлечения внимания Черчилль говорил бесстрастному русскому о нехватке десантных кораблей, необходимых для атаки через Ла-Манш, о титанической борьбе, которую Великобритания вела в Северной Африке (против восьми итальянских и трех немецких дивизий), и о фантастической перспективе десятидневной воздушной войны, которая «приведет к фактическому уничтожению воздушных сил противника на континенте» — но, как ни странно, не о втором фронте, которого хотел Молотов. Американский план создания второго фронта был крайне преждевременным, сказал Черчилль русскому, напомнив своему гостю, что «войны не выигрываются неудачными операциями». [923]

Обескураженный советский министр отправился в Вашингтон. Там его ждал совсем другой приём. Встретившись 30 мая с Рузвельтом, Хопкинсом, Маршаллом и Кингом, Молотов прямо заявил, что не получил в Лондоне положительного ответа на вопрос о втором фронте. Он потребовал от американцев прямого ответа. Получив согласие Маршалла, президент велел Молотову «сообщить господину Сталину, что мы ожидаем формирования второго фронта в этом году». Рузвельт повторил это обещание на следующий день. Он добавил нежелательную новость: чтобы облегчить наращивание сил в Великобритании, необходимое для открытия второго фронта в 1942 году, поставки по ленд-лизу в Россию должны быть сокращены до 60 процентов от первоначально согласованных объемов. Молотов заволновался. Что произойдет, если Россия согласится сократить свои потребности по ленд-лизу, а второго фронта не будет? Советы не могли усидеть на двух стульях одновременно, беспечно ответил Рузвельт и в третий раз пообещал, что второй фронт будет создан в течение текущего года. Два дня спустя русские и американцы согласовали формулировку совместного публичного коммюнике, в котором говорилось, что «достигнуто полное взаимопонимание в отношении неотложных задач по созданию Второго фронта в Европе в 1942 году». В частном порядке Рузвельт написал Черчиллю: «У меня очень сильное чувство, что положение России шаткое и может неуклонно ухудшаться в течение ближайших недель. Поэтому я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы BOLERO перешла к определенным действиям, начиная с 1942 года». Выступая через несколько дней в Мэдисон-сквер-гарден, Гарри Хопкинс пламенно заявил, что генерал Маршалл не готовит свои войска «к игре в пятнашки. Второй фронт? Да, — заявил Хопкинс, — а если понадобится, то и третий, и четвертый фронт, чтобы зажать немецкую армию в кольцо нашей наступательной стали». [924]

Все это было слишком тяжело для Черчилля. Почти сразу после получения послания Рузвельта он поспешил в Вашингтон, полный решимости отговорить президента от выполнения обещаний, данных Молотову. Память и тревога грызли Черчилля, пока он летел на запад к американской столице. В Первой мировой войне Великобритания отступила от своей исторической политики избегания крупной сухопутной войны в Европе и высадила на континент значительную часть войск. Результаты оказались ужасающими, в частности, на бойнях на Сомме и в Пашенделе, а также в Галлиполи — неудачной десантной атаке на Турцию, за которую Черчилль нес особенно большую ответственность. Эти кошмары Черчилль был твёрдо намерен никогда не допустить повторения. Лучше подождать, если потребуется, несколько лет, пока немцы не окажутся на грани истощения, прежде чем предпринимать опасное вторжение через Ла-Манш. Тем временем Британия должна была придерживаться своей старой стратегии в отношении Европы: изолировать и ослабить своих континентальных врагов путем блокады (и бомбардировок с воздуха), обеспечить безопасность средиземноморских путей в Азию и нефтяных месторождений Ближнего Востока, подстрекать и поддерживать народные восстания в оккупированной нацистами Европе, укрепить оборонительное кольцо вокруг континента, которое могло бы сдержать дальнейшую экспансию Оси и послужить стартовой площадкой для серии последующих, небольших атак, и быть начеку в поисках возможностей использовать уязвимые места нацистов с помощью проверенных временем инструментов дипломатии.

Эта «периферийная» стратегия была сопряжена с огромными рисками, не в последнюю очередь с возможностью того, что Гитлер выбьет Советы из войны и настолько закрепит свою хватку в Европе, что станет неуязвим для ударов по континентальному побережью. Но это была стратегия, которая соответствовала характеру традиционной морской державы и опытного дипломатического игрока, особенно той, которая была сильно обескровлена в Первой мировой войне и чью армию вермахт трижды изгонял с континента в ходе текущей войны (из Норвегии и Франции в 1940 году и из Греции в 1941 году). В то же время американский способ ведения войны отражал возможности и историю богатой нации, нетерпеливой к затяжным конфликтам, не имеющей опыта дипломатии и стремящейся поскорее выиграть войну и покончить с ней. Можно ли примирить эти несовместимые стратегические взгляды?

19 июня, сидя в Гайд-парке в обнимку с Рузвельтом, Черчилль начал свою кампанию по блокированию наступления через Ла-Манш в 1942 году. Он умело разыграл свою партию, и у него была козырная карта: поскольку Америка была настолько не готова в военном отношении, большинство войск в любой операции 1942 года должны были быть британскими. Черчилль не собирался отправлять их на второй фронт в Европе. Правильным местом для атаки, убеждал он президента, была Северная Африка, ключ к Ближнему Востоку, где британцы уже два года вели бессодержательную борьбу с немцами и итальянцами. Два дня спустя, сидя вместе с Рузвельтом в кабинете президента в Белом доме, премьер-министр получил известие о том, что британская крепость Тобрук в Ливии, ворота в Египет и богатый нефтью регион за его пределами, пала под ударами Оси. Тридцать три тысячи британских солдат сложили оружие перед вдвое меньшим числом противника — тошнотворное повторение капитуляции восьмидесяти пяти тысяч британских солдат перед численно уступающими японскими силами в Сингапуре в феврале. «Я не пытался скрыть от президента полученный мною шок», — вспоминал Черчилль. «Это был горький момент. Поражение — это одно, а позор — совсем другое». [925] Шок от поражения и позор в сочетании удвоили усилия Черчилля, направленные на то, чтобы отвлечь американцев от наступления под Ла-Маншем и высадить десант в Северной Африке, где они могли бы помочь предотвратить поражение Великобритании. Премьер-министр, продемонстрировав впечатляющий политический и психологический трюк, даже попытался убедить Рузвельта, что высадка в Северной Африке изначально была идеей президента. «Это всегда гармонировало с вашими идеями, — сказал он. — Фактически это ваша главная идея. Вот настоящий второй фронт 1942 года». [926]

Американские военачальники с этим категорически не соглашались. По их мнению, Северная Африка была второстепенным, несущественным театром военных действий, далёким от жизненно важных для Германии и вряд ли дающим возможность задействовать более чем символические силы Оси. Более того, материально-технические и людские потребности североафриканской операции неизбежно снизили бы темп «Болеро» и могли бы на неопределенное время отложить атаку через Ла-Манш. Когда вечером после катастрофы в Тобруке Черчилль в присутствии Маршалла поднял вопрос о вводе американских войск в Северную Африку, генерал повернулся к Рузвельту и заявил, что такой план «перечеркнет все, что они планировали». В редких случаях Маршалл терял самообладание, затем вставал и с красным лицом выходил из комнаты, заявляя, что отказывается обсуждать этот вопрос дальше. [927] Но, к ужасу своих военных советников, Рузвельт остался восприимчив к обольстительному обаянию Черчилля. По мере того как Рузвельт все больше склонялся к операции в Северной Африке, его военные начальники все жестче выступали против неё. Маршалл предложил Объединенному комитету начальников штабов, что если британцы будут держаться за Северную Африку и откажутся от операции «Кувалда», то американцам следует переписать основы своей собственной высшей стратегии, отказаться от принципа «Германия превыше всего» и «обратиться к Тихому океану для решительных действий против Японии». Кинг категорически согласился, с отвращением заметив, что британцы никогда не вторгнутся в Европу «разве что за оркестром шотландских волынок», в бесполезном с военной точки зрения церемониальном финале. 14 июля оба американских вождя официально рекомендовали Рузвельту, что в случае, если Британия будет настаивать на «любой другой операции, а не на форсированном, непоколебимом следовании полным планам „Болеро“», то «нам следует обратиться к Тихому океану и нанести решительный удар по Японии; другими словами, занять оборонительную позицию против Германии… и использовать все доступные средства в Тихом океане». [928] Возможно, Маршалл блефовал. Кинг почти наверняка не блефовал; всего через несколько дней он утвердил планы американского нападения на Гуадалканал, что стало резким отходом от прежней концепции ведения только оборонительной войны на Тихом океане. В любом случае, Рузвельт быстро пресек любую мысль о смещении американских приоритетов на Тихий океан. Предложение вождей было «красной селедкой», сказал он им, сродни тому, как если бы они «собрали свою посуду и ушли». [929] Вместо этого он отправил Маршалла и Кинга в сопровождении Хопкинса в Лондон для последней попытки спасти «Следжхаммер». «Я против американских тотальных усилий на Тихом океане», — инструктировал он своих эмиссаров, потому что «поражение Японии не означает поражения Германии», в то время как «поражение Германии означает поражение Японии», добавляя, что любопытно, «возможно, без единого выстрела или потери жизни». Если «Кувалда» будет точно невозможна, сказал Рузвельт, «я хочу, чтобы вы… определили другое место для американских войск, где они будут сражаться в 1942 году… Очень важно, — подчеркнул президент, — чтобы американские сухопутные войска были введены в бой против врага в 1942 году». [930]