Чтение онлайн

Поскольку американское производство и подготовка войск ещё мало что дали, американцы держали слабую руку в Лондоне. Они столкнулись с гранитной стеной противодействия «Кувалде». 22 июля, не имея особого выбора и с благословения Рузвельта, они наконец-то согласились с британским планом вторжения в Северную Африку, получившим кодовое название Torch. Не последнюю роль в принятии решения Рузвельтом сыграли соображения внутренней морали и политики, а также забота президента о защите стратегии «Германия превыше всего». В условиях, когда общественное мнение жаждало мести за японцев, Рузвельт чувствовал необходимость хоть как-то сблизиться с немцами, хотя бы для того, чтобы напомнить американской общественности о стратегических приоритетах Соединенных Штатов. Более того, в ноябре предстояли выборы в Конгресс, и Рузвельт хотел добиться победы или хотя бы драматического противостояния с главным врагом до того, как его партия предстанет перед избирателями. Предварительная дата запуска «Факела» была назначена на 30 октября. «Пожалуйста, — обратился Рузвельт к Маршаллу, молитвенно сложив руки, — сделайте это до дня выборов». [931]

Лишь позднее Маршалл осознал, что сомнительное с военной точки зрения решение Рузвельта о вторжении в Северную Африку имело вполне оправданную политическую логику. «Мы не поняли, — размышлял Маршалл, — что лидер в демократическом государстве должен развлекать народ… Народ требует действий. Мы не могли ждать, пока будем полностью готовы». [932] Однако на данный момент Маршалл, как и другие члены его делегации, был сильно расстроен решением по «Факелу». «Я чувствую себя чертовски подавленным», — заметил Хопкинс, размышляя о развале всего американского стратегического планирования и возможной отмене наступления через Ла-Манш. Эйзенхауэр писал, что североафриканский план был «стратегически несостоятельным» и что он «не окажет никакого влияния на кампанию 1942 года в России». День принятия решения по «Торчу», предсказал Эйзенхауэр, войдёт в историю как «самый чёрный день», особенно, добавил он, если за это время Россия будет разгромлена, что казалось вероятным. [933]

Если подчинённые Рузвельта были расстроены, то Сталин был в ярости. Североатлантические конвои уже были прекращены. Как и опасался Молотов, 40процентное сокращение поставок по ленд-лизу Советам должно было компенсироваться не мощной англо-американской кампанией против жизненно важных органов Германии, а лишь незначительным ударом по преимущественно итальянским силам в пустынных пустошах Северной Африки. Западные союзники, очевидно, не воспринимали вопрос о втором фронте всерьез, и Сталин едко писал Черчиллю. «Я должен самым решительным образом заявить, — сказал советский лидер, — что Советское правительство не может согласиться с отсрочкой второго фронта в Европе до 1943 года». [934]

Стремясь задобрить Сталина, Черчилль в августе отправился в Москву. Он размышлял, «отправляясь с миссией в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так старался задушить при его рождении». Его миссия, по его мнению, была «подобна доставке большой глыбы льда на Северный полюс». [935] Сталин принял Черчилля в своих кремлевских покоях с «прямотой, почти равной оскорблению», по словам одного американского обозревателя. Черчилль подытожил: «Сталин заметил, что из нашего долгого разговора следовало, что все, что мы собираемся делать, — это не применять „Кувалду“, не применять „Раундап“, а расплачиваться бомбардировками Германии», — жалкая компенсация за отмену обещанного второго фронта. «Я решил покончить с худшим, — писал позднее Черчилль, — и поэтому не стал сразу же пытаться развеять мрак». [936]

Вглядываясь в кремлевский мрак в августе 1942 года, некоторые историки разглядели первые тени холодной войны — десятилетнего наследия недоверия и напряженности, ставшего одним из самых горьких и ироничных плодов военного Большого союза. Безусловно, у Советов на тот момент было достаточно оснований сомневаться в своих западных партнерах. Североафриканские дебаты, возможно, и прорвали ткань англо-американского единства, но они грозили открыть зияющую пропасть, отделяющую западных союзников от их русских товарищей по оружию. Рузвельту тем временем оставалось лишь заверить советского лидера, что «мы наступаем так быстро и так мощно, как только можем». [937]

Но западные союзники приходили в Африку, а не в Европу, и приходили они не так мощно и не так быстро. Прежде чем «Торч» мог состояться, необходимо было расчистить густые заросли логистических и политических препятствий. Решение отказаться от «Болеро» и вторгнуться в Северную Африку, писал позже Эйзенхауэр, представляло собой «резкое изменение цели, сроков и обстоятельств нападения, [что] потребовало полного изменения нашего мышления и радикального пересмотра планирования и подготовки». [938] Тщательно продуманная система конвоев в Северной Атлантике должна была быть перепроектирована и перенаправлена в Средиземноморье. Драгоценные резервы, которые Болеро с таким трудом создавал в Британии, включая три дивизии армии США, должны были быть перегружены и переправлены на юг. Войска, готовившиеся к сражению на северо-западе Европы, должны были пройти переподготовку и переоснащение для войны в пустыне. Не в последнюю очередь внезапное смещение акцента союзников с Европы на Африку ввергло Соединенные Штаты в дьявольский клубок совершенно непредвиденных политических проблем.

Стратегическая архитектура «Торча» была достаточно проста. Объединенные англоамериканские силы численностью в шестьдесят пять тысяч человек должны были давить на армии Оси с запада, а британская Восьмая армия Бернарда Монтгомери — с востока. На этом простота закончилась, поскольку военное планирование столкнулось с политической реальностью. Зоны высадки англо-американских войск лежали во Французском Марокко и Алжире, все ещё находившихся под административным контролем коллаборационистского, но номинально независимого французского правительства Виши маршала Анри Филиппа Петена. В отличие от британцев, американцы держали себя в руках и поддерживали дипломатические отношения с режимом Виши. Теперь Рузвельт надеялся нажиться на этой невыгодной политической авантюре, убедив Петена дать указания своим войскам не сопротивляться высадке союзников в Северной Африке. В сложном дипломатическом танце, который последовал за этим, американцы неоднократно спотыкались.

Первым шагом было убедить французов, все ещё озлобленных на британцев после стычки в Дюнкерке и атаки Королевского флота в Мерс-эль-Кебире, что «Торч» — это в первую очередь американская операция. Хотя британцы предоставили почти половину войск и практически всю военно-морскую мощь, не говоря уже о том, что именно они заложили саму концепцию североафриканской операции, командующим был назначен американец Эйзенхауэр. Первыми на пляжи должны были выйти американцы, за ними с приличным интервалом должны были последовать британские солдаты, что позволило бы защитить британские войска от мстительных французских репрессий. Несмотря на эти уступки, прямые призывы к надменному Петену подавить сопротивление в марокканском и алжирском районах высадки мало что дали. Тогда Эйзенхауэр стал искать альтернативного французского лидера, который мог бы пользоваться достаточным уважением среди французских североафриканских гарнизонов, чтобы побудить их не выступать против высадки союзников. Он быстро исключил Шарля Де Голля, любимца британцев. Как самопровозглашенный лидер «Свободных французов», Де Голль был заклеймен правительством Виши как предатель и заочно приговорен к смерти, что вряд ли могло порекомендовать его командирам французских североафриканских войск, которые бросили свой жребий Петену. Некоторое время Эйзенхауэр пытался привлечь на свою сторону генерала Анри Жиро, чей недавний побег из нацистской тюрьмы и изумительный отказ полностью порвать с Виши делали его вполне приемлемым кандидатом. Но Жиро настаивал на том, чтобы Эйзенхауэр занял пост верховного главнокомандующего, а это было невыполнимым требованием, и медлил в Виши до тех пор, пока высадка не началась. Когда 8 ноября первые зелёные американские войска сошли на берег и были встречены не французскими букетами, а французскими пулями, Эйзенхауэр отчаянно искал авторитетную фигуру, которая могла бы навязать французским войскам прекращение огня. Им оказался адмирал Жан Франсуа Дарлан, сторонник нацизма, который поддержал капитуляцию Франции в 1940 году и был вознагражден назначением на пост главнокомандующего вооруженными силами Виши и помазанием в качестве назначенного преемника Петена. После сорока восьми часов напряженных переговоров в Алжире, в то время как сотни американских солдат гибли в зонах высадки, Дарлан наконец договорился о всеобщем прекращении огня, которое должно было вступить в силу 10 ноября, в обмен на признание союзниками себя верховным комиссаром Французской Северной Африки.

«Сделка Дарлана» спасла жизни американцев в Северной Африке, но вызвала бурю протестов в Соединенных Штатах. Критики осудили объятия Эйзенхауэра с одиозным Дарланом как «подлые» и «убогие», отвратительное отречение от всего, за что Америка, как утверждалось, боролась. «Если мы заключим сделку с Дарланом на французской территории, то, вероятно, заключим её с Герингом в Германии или с Мацуокой в Японии», — заявила одна из газет. Черчилль опасался, что союзники понесут «серьёзную политическую травму… по всей Европе из-за ощущения, что мы готовы пойти на соглашение с местными квислингами [названными так в честь печально известного нацистского коллаборациониста в Норвегии]». [939] Озлобленный Де Голль так и не простил Рузвельту политическую и личную обиду за то, что его обделили вниманием, в то время как предатель Дарлан был вознесен. Со своей стороны, Рузвельт пришёл к выводу, что распри между Де Голлем, Жиро и Дарланом предвещают хаос, возможно, даже гражданскую войну, в послевоенной Франции, и это восприятие закрепило его решимость не связывать себя с какой-либо французской фракцией до конца войны. Отголоски Дарланской сделки не прекратились и на этом. Не обращая внимания на протесты Петена о том, что Дарлан действовал без разрешения Виши, Гитлер приказал немедленно оккупировать оставшуюся часть Франции. Италия тем временем оккупировала французский средиземноморский остров Корсика. Виши разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами и, под давлением Гитлера, пригласил немецкие войска в Тунис. Что касается Дарлана, трижды предателя Франции, Петена и своих немецких хозяев, то он пал от пули французского убийцы в канун Рождества 1942 года.

К тысячам немецких войск, стремительно вливавшихся в Тунис, вскоре присоединились сотни тысяч немецких и итальянских солдат, устремившихся на запад через Ливию после знаменательной победы Монтгомери при Эль-Аламейне в начале ноября. Под командованием Эрвина Роммеля силы Оси заняли прочные оборонительные позиции в горных хребтах Туниса и приготовились предложить Дуайту Эйзенхауэру, профессиональному военному, который до Северной Африки ни разу не слышал выстрела в гневе, впервые попробовать себя в бою. Поначалу шаткая двухнациональная командная структура Эйзенхауэра и его не окровавленные, плохо подготовленные американские войска оказались не по зубам опытным штабистам и закаленным в боях ветеранам Роммеля. В серии плохо продуманных дуэлей между танками униженные американцы быстро поняли, что их знаменитые танки «Шерман» легко уступают в вооруженности и мастерстве немецким противникам. Экипажи танков вскоре прозвали уязвимые «Шерманы» «ящиками Пурпурного сердца», по названию медали, которой награждали раненых. [940] Удрученный Эйзенхауэр написал доверенному лицу, что «лучший способ описать наши операции на сегодняшний день — это то, что они нарушают все признанные принципы войны, противоречат всем оперативным и логистическим методам, изложенным в учебниках, и будут осуждаться в полном объеме всеми курсами Ливенворта и Военного колледжа в течение следующих двадцати пяти лет». [941] На Кассеринском перевале в конце февраля неразбериха в штабе генерала Ллойда Фредендалла привела к тому, что американцы были разгромлены под огнём мощной немецкой танковой дивизии. Эйзенхауэр вскоре заменил Фредендалла новым командующим, который уже славился своими агрессивными инстинктами, но ещё не своими военными достижениями, — Джорджем Паттоном.

Постепенно логистика стала склонять ход сражения в пользу союзников. К тому времени, когда в марте больной Роммель был отправлен в Германию, 157 000 немецких и 193 000 итальянских войск в Северной Африке уже не имели превосходства в воздухе. Жгут британской морской блокады препятствовал поставкам боеприпасов и бензина. Вскоре у немцев было всего семьдесят шесть исправных танков, и они были вынуждены использовать для их работы топливо, полученное из вина. 7 марта Паттон предпринял пробную атаку на линии Оси. Она не увенчалась успехом, но отвлекла внимание, и Монтгомери осуществил прорыв, который завершился капитуляцией четверти миллиона войск Оси, 125 000 из которых были немцами, 13 мая. Тем временем в России Красная армия по-прежнему противостояла более чем двумстам дивизиям Оси, даже после того, как уничтожила двадцать немецких дивизий и убила около двухсот тысяч немцев в единственной эпической битве под Сталинградом.