Чтение онлайн

Внезапно Сэйдж отстраняется. Я смотрю на нее затуманенным взглядом, все еще ощущая прикосновение ее губ к своим.

— Как твоя голова? Ты принимал ванну с английской солью, которую я приготовила для тебя сегодня утром?

И она еще думает, что я слишком много для нее делаю.

— Нормально, и ванна мне помогла. Осталось дождаться, когда доктор Харрис разрешит мне играть.

— Хорошо, — она задумывается на минуту. — Ладно, можешь снова меня поцеловать.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь, прямо в ее губы.

Остаток вечера мы проводим за просмотром второго матча финала в масках панд, а Сэйдж засыпает у меня на коленях под звуки голосов репортеров, пока я играю с ее волосами. Вокруг царит хаос, но она выглядит умиротворенной. В этот момент я уверен, что даже эта проклятая травма того стоит, если я могу проводить ночи вот так. Даже если это ненадолго.

Сэйдж

Можно ли посчитать непрофессиональным то, что меня вырвет на директора Театра Современного Балета? Надеюсь, что нет, потому что у меня в животе все сжимается, когда я выхожу на середину сцены и вижу в зрительном зале три очень известных лица из мира балета, которые смотрят на меня.

Последние несколько недель были для меня более напряженными, чем когда я танцевала в «Щелкунчике» четыре раза подряд. Элиас восстанавливался после травм и угрюмо смотрел игры из дома. Однако, когда я прихожу домой и вижу еще больше выпечки, а он уговаривает меня попробовать ее, на его лице появляется самая широкая улыбка за последние недели. Но это ненадолго, потому что после того, как «Тандер» обыграли «Бостон» в финале Восточной конференции, они проиграли три матча из пяти, а это значит, что если завтра они снова проиграют, то вылетят. Поскольку Элиасу разрешили сегодня тренироваться, он, скорее всего, выйдет на лед, так что он испытывает огромное давление. Он сказал, что из меня получится отличная медсестра, потому что я очень строго следила за процессом его выздоровления. Я отказывалась, когда он пытался заманить меня в свои гипнотические объятия одним из своих дразнящих прикосновений. Это давало Элиасу время изучать записи игр, пока я репетировала перед прослушиванием.

Я позаботилась о том, чтобы все было идеально: пуанты, одежда, прическа — в которую Элиас помог мне вплести стразы, — и самое главное — мое выступление. Номер Белого и Черного лебедя, к которому я без устали готовилась, запечатлелся в моей памяти, и даже тревога, подступающая к горлу, не может этого изменить.

Судьи занимают три центральных места в зрительном зале. Обри Циммерман, художественный руководитель Театра Современного Балета; Сара Чанг, известная прима-балерина; и Адриан Кейн, уважаемый хореограф. Я провела доскональное исследование в отношении их троих, хотя прекрасно осознаю их влияние на балетное сообщество.

Во взгляде Обри Циммермана мелькает узнавание, мимолетное одобрение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя на вершине мира. Он, наверное, помнит меня с первого открытого прослушивания, на которое я пришла, и надеюсь, что сейчас он заберет свои слова обратно.

Когда начинает играть музыка, я забываю обо всех отказах, которые приходили мне по электронной почте, и позволяю Чайковскому завладеть моим телом. По моим венам разливается адреналин, заглушая стук сердца и непрекращающийся поток сомнений в моей голове. Мягкие ноты направляют мои движения с той же стойкостью и решимостью, за которые я держалась обеими руками, потому что в тот момент, когда отпущу их, я знаю, что для меня все закончится.

Каждая дополнительная смена на работе, каждая ссора с родителями и каждый час, который я потратила на то, чтобы обеспечить Шона, — все это вплетено в ткань каждого плие. Но теперь я не позволю прошлому диктовать мне, каким должно быть мое будущее. Это моя возможность показать именно это.

Скользя по сцене, я мельком вижу лица судей: пронзительный взгляд Циммермана прикован ко мне, выражение лица Чанг нечитаемо, а в проницательных глазах Кейна мелькает благоговение.

На мгновение меня охватывает сомнение, но я отгоняю его, не позволяя ему сбить меня с пути. Когда музыка ускоряется, сигнализируя о появлении Черного лебедя, я забываю обо всех запретах и подпитываю ее тьму.

А затем, когда последние ноты песни эхом разносятся по залу, я исполняю главное гран жете, которое, кажется, заставляет все вокруг замолчать. В этот краткий миг невесомости я испытываю всепоглощающее чувство эйфории и своего рода умиротворение от этой роли. Добьюсь я успеха или нет, я знаю, что отдала этой роли все.

С легкостью, которой я никогда раньше не испытывала, я завершаю свой последний круг. Когда я поднимаю глаза, все трое судей стоят. Они ничего не говорят. Моя грудь вздымается, дыхание прерывистое, пока я пытаюсь обрести дар речи. Нервы берут верх, и тревога снова овладевает моим телом.

— М-мне станцевать еще раз? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Циммерман качает головой.

— Мы увидели достаточно.

Мое сердце падает на деревянный пол.

— Роль твоя, — эти слова произносит Адриан Кейн, и я уверена, что мне это послышалось.

— Простите? — мой голос звучит хрипло.

Кейн наклоняется вперед.

— Мисс Бомонт, мы очень давно не видели такого эмоционального выступления. Вы именно та, кого мы представляем в главной роли. Вы наша королева-лебедь.

Я не чувствую своих пальцев. Не чувствую ни одной части своего тела, кроме сердца, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Я почти уверена, что мне нужна неотложная медицинская помощь.

— Мы не будем объявлять об этом в течение нескольких недель, но скажем это вам сейчас, — говорит Циммерман, пристально глядя на меня.

Когда ассистенты уводят меня со сцены, я едва могу двигаться. Но вместо того, чтобы дать мне возможность поплакать в ближайшей уборной, Циммерман догоняет их в коридоре.

— Передайте этой никчемной девчонке, что она точно знает, как заставить меня взять свои слова обратно, — он улыбается, прежде чем выйти через стеклянные двери и направиться к машине, как и несколько месяцев назад.

Это оправдание настолько чертовски приятно на вкус, что я не уверена, что когда-нибудь смогу насытиться им.

Моя первая мысль, когда я переодеваюсь в уборной, рыдаю и хватаю ртом воздух, сидя на полу кабинки, — позвонить Элиасу. Это пугает меня, потому что я всегда хотела делиться сперва с Шоном всеми хорошими новостями. Но на этот раз появился еще один человек, который напоминает мне о том, как сильно он в меня верит, и я хочу, чтобы он знал, что это того стоило.

Молчание между очередными гудками длится, кажется, часами, но, наконец, он берет трубку.

— Сэйдж? Все в порядке?

Его голос успокаивает меня и возвращает ко всему, что я сделала, чтобы попасть сюда. Всему, что мы сделали. Это возвращает меня к предыдущей ночи. Позволить Элиасу увидеть каждый дюйм меня без тени сомнения было страшно, уязвимо и настолько открыто, что я и представить себе не могла, что буду чувствовать себя так. Это то, чего я хотела, и теперь, когда я это получила, это меня пугает.