Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования
Шрифт:
Томасовский «Путь обратно» в Суонси получил высокую оценку как слушателей, так и работников Би-би-си [398] . Прием был настолько восторженным, что Томас вдохновился на написание более длинной пьесы на эту тему. Как он объяснял своим родителям: «Моя передача о Суонси, кстати, получила отличный прием: много-много писем, от жителей Суонси, от валлийских изгнанников, от миссис Хоул из Мирадора, миссис Фергюсон из магазина сладостей в Апландс, Тревора Вигналла, старого спортивного журналиста из Суонси, и нескольких продюсеров на Би-би-си. А также было несколько хороших заметок в прессе, три из которых я прилагаю. Я очень хочу написать полнометражную пьесу, которая будет транслироваться от часа до полутора часов, и надеюсь сделать это в Саут-Ли этой осенью» [399] . Как оказалось, эта полнометражная пьеса в итоге станет «Под сенью Молочного леса». В «Молочном лесу» Томас создал собственный мир, как бы с нуля, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после падения немецких бомб. У Томаса как радиохудожника не было другого выбора, кроме как выскоблить Суонси из валлийского воображения. Это идиллическое место — его символический дом — теперь было городом, стоявшим в руинах, не пережившим ни уродливой войны, ни мрачных последствий Хиросимы. На смену ему придет причудливый мир Молочного леса — уморительный, переосмысливающий Книгу Бытия.
398
Дуглас Клевердон, продюсер «Под сенью Молочного леса» для Би-би-си, задавался вопросом, «было ли когда-нибудь лучшее тридцатиминутное радиопроизведение», чем «Путь обратно»; см. Cleverdon D. The Growth of Milk Wood. London: J. M. Dent, 1954. P. 15.
399
Thomas D. Letter to D. J. and Florence Thomas (19 July 1947) // Thomas D. Collected Letters. P. 653–654.
Томас стал заигрывать с идеями апокалипсиса и воссоздания после окончания войны. В 1950 году в одной из радиопередач он мрачно сообщал о планах написания новой поэмы, которая будет называться «В деревенском раю». В ней мир, каким мы его знаем, закончится; останется лишь «затопленная глухомань». «Земля, самоубийца, — писал Томас, — обугленная, окаменела, стала рассыпаться, завяла, треснула; безумие разметало ее в прах; и ни одна душа — радостная, отчаявшаяся, жестокая, добрая, глупая, воспламененная, любящая, тусклая — не влачила по-скотски свои дни, словно враг на ее оскверненном лице» [400] . Поэма будет состоять, объяснял Томас слушателям Би-би-си, из «рассказов» тех, кто в своих «эдемских сердцах» знал о «прекрасной и ужасной ценности Земли». Томас так и не закончил «В деревенском раю», но продолжал размышлять над ее космической динамикой. Он даже дразнил себя (не столь мрачной) перспективой написать либретто для Игоря Стравинского, где действие происходило бы в постапокалиптическом будущем. Во время своего последнего (и рокового) визита в Америку в 1953 году он встретился со Стравинским в Бостоне, чтобы обсудить сотрудничество над гипотетической оперой о последствиях ядерной катастрофы. Идея, которую они обсуждали, заключалась в «воссоздании мира», в том, как Земля, теперь полностью разрушенная, может быть «возрождена» благодаря вмешательству из космоса [401] .
400
Thomas D. The Poems of Dylan Thomas / Ed. by D. Jones. New York: New Directions, 2003. P. 302.
401
Ferris P. Dylan Thomas. P. 291.
«Под сенью Молочного леса» — произведение, которое нелегко вписать в литературный канон. Заявленная как «радиопьеса для голосов», она не является ни драмой, ни поэзией, ни прозой. Каков бы ни был его жанр, это текст, в котором грань между написанием стихов и звучанием радио практически стерта. Спродюсированная Дугласом Клевердоном, пьеса «Под сенью Молочного леса» вышла в эфир в январе 1954 года в рамках Третьей программы с Ричардом Бертоном в роли Первого голоса [402] . «Под сенью Молочного леса» часто рассматривается как одно из величайших достижений Би-би-си, и в частности Третьей программы. История Томаса посвящена одному дню из жизни жителей крошечной рыбацкой деревушки в Уэльсе. Хотя городок Ларегиб (Llareggub) («ни хрена» (bugger all) задом наперед) — такой же вымышленный, как и его жители, язык «Молочного леса» удивительно ярок и осязаем.
402
Премьера «Под сенью Молочного леса» состоялась в Центре поэзии в Нью-Йорке несколькими месяцами ранее (14 мая 1953 года), где Томас исполнил несколько ролей (в том числе Первого голоса и преподобного Эли Дженкинса). В результате трагического стечения обстоятельств Томас умер за два месяца до знаменитой трансляции пьесы на Би-би-си. Директор Центра поэзии Джон Малкольм Бриннин так описывал исполнение пьесы 14 мая:
«Сцена была тусклой, пока в мягком свете не показалось лицо Дилана… Один за другим появлялись лица других актеров, по мере того как распространялся утренний свет Молочного леса, а голос Дилана — отстраненный и богоподобный по тону, хотя патетически человечный в деталях, на которых он останавливался, — создавал историю, мозаику и aubade из первых событий деревенского дня. Ожидающие, притихшие и совсем не готовые смеяться, зрители, казалось, были так же глубоко сосредоточены, как и актеры на сцене, пока наконец два или три человека, сумевшие разглядеть очевидно похабный смысл некоторых начальных реплик пьесы, не рассмеялись во весь голос. Но все равно чувствовалась общая растерянность, непонимание, как будто эти взрывы смеха были неуместны. Затем, как только стало ясно, что эта история о деревне столь же смешна, сколь мила и торжественна, по залу покатилась волна смеха, продолжавшегося до последней строчки.
Когда свет постепенно померк, а ночь поглотила последнее лицо и заглушила последний голос в деревне, на сцене и за ее пределами воцарилась неожиданная тишина. Тысяча зрителей сидели как оглушенные, словно малейшее движение руки могло разрушить чары. Но через несколько мгновений свет зажегся, аплодисменты стали громче, не меньше половины зрителей стоя кричали «браво», а актеры вновь и вновь выходили на сцену под аплодисменты, пока наконец на сцене не появился один Дилан, приземистый, скромный и взволнованный от счастья, как мальчик» (Brinnin J. M. Dylan Thomas in America: An Intimate Journal. Boston: Little, Brown, 1955. P. 209–210).
Историю рассказывает всеведущий Первый голос, который проводит слушателей через воспоминания, мечты, желания и отчаяние жителей деревни в течение одного дня в начале весны. Трехчастная пьеса (ночь сновидений, утро пробуждения и закат) начинается в безлунную ночь перед самым восходом солнца, когда жители деревни погружены в сон.
Тише, спят дети, фермеры, рыбаки, лавочники и прислуга, сапожник, школьный учитель, почтальон и трактирщик, гробовщик и проститутка, пьяница, портниха, священник, полицейский, морщинистые старухи с перепончатыми ногами и опрятные жены [403] .
403
Все цитаты даны по изданию: Томас Д. Под сенью Молочного леса / Пер. с англ. Ю. Комова // Томас Д. Приключения со сменой кожи. СПб.: Азбука-классика, 2001. С. 399–470.
Весь город спит, и если прислушаться, то можно услышать, как «ложится роса и как дышит притихший город». Интимность всевидящего и всеведущего Первого голоса опутывает слушателей заговорщицкими чарами, покуда мы поддаемся его пленительному призыву подслушать сонный город.
В своих снах жители деревни предстают эксцентриками. которые во многом определяются своими забавными причудами и недостатками. Слепой капитан Кэт грезит о былых морских путешествиях и ушедших возлюбленных; Мэри Энн Сейлорс — о райских кущах; привередливая миссис Огмор-Причард — об умерших (под ее каблуком) мужьях; плодовитая Полли Гартер — о рождении целой кучи детей; портниха Мевенви Прайс — об «умеющем быть немым» Моге Эдвардсе; Мог Эдвардс («Я — торговец, сходящий с ума от любви») — о недосягаемой Мевенви Прайс; сапожник Джек Блек — о погоне за молодыми влюбленными парами; подмастерье Эванс — об уэльских пирожках своей матери; почтальон Вилли Нилли — о доставке почты; Синбад Сейлорс — о главной городской красотке (Госсамер Бейнон); миссис Бейнон (жена мясника) — о совином мясе, собачьих глазах и человеческих черепах; поэт и священник преподобный Эли Дженкинс — о бардовской славе; мистер Пуф — об отравлении миссис Пуф; миссис Орган Морган (жена церковного органиста) — о безмолвии.
С помощью этого собрания типов поэт мог бы построить другую Землю, настолько ущербную и дисфункциональную, что она оказалась бы невосприимчивой к вирусу совершенства, местом радости после грехопадения, ощутимой только в рекомбинаторном jouissance комического возрождения. Отсутствие злобы или враждебности — а представить себе более безобидную труппу просто невозможно — было бы менее примечательным, если бы не преследующая всех дикость войны, которая нанесла рану Уэльсу и ущерб всей Англии. Здесь много сплетен, зависти и колкостей, но даже обиды, которыми обмениваются мистер и миссис Пуф, изображаются как некое подобие радости. Они не променяли бы это удовольствие на все счастье подлунного мира. Жители деревни Томаса обитают в причудливой альтернативной реальности, которая обрамляет милитаристскую абсурдность зарождающейся холодной войны.
Начнем с самого начала, — говорит Первый голос в самом начале пьесы, благосклонно принимая миротворческую роль. — Весна, безлунная ночь в маленьком городке; беззвездная и черная, строгая, как Библия, тишина улиц, вымощенных камнем; горбатый, торжественный и пугающий лес, медленно, почти незаметно спускающийся к терново-черному тихому, темному, черному, как ворон, полному рыбы, качающему лодки и поплавки морю.
Голос рассказчика возникает из тишины, из задумчивой тьмы, окутывающей оцепеневший город [404] . Он возникает в звуке, порожденном непреодолимо мелодичными эффектами письма Томаса с его игрой слов, аллитерацией, внутренней рифмовкой, ономатопеей, ассонансом и эвфонией.
404
В одном из писем Томас признавался, что, сочиняя «Под сенью Молочного леса», он осознавал свою работу как «представление, выходящее из темноты». Томас надеялся создать «впечатление для голосов, представление, выходящее из темноты, о городе, в котором я живу, и сочинить ее просто, тепло и комично, с большим количеством поворотов и различных настроений, так, чтобы на множестве уровней, через видение и речь, описание и диалог, вызывание и пародию, вы узнали город как его житель» (Thomas D. Collected Letters. P. 813).
В пьесе «Под сенью Молочного леса» нет ни одного момента, который бы не обращал внимания на аудиальность языка (не говоря уже об аудиальности существования), как будто звукотворчество и миротворчество тесно связаны. Недостающее звено в этом уравнении — слушатель, которого рассказчик привлекает к участию в своем начинании.
Слышно, как ложится роса и как дышит притихший город, — говорит Первый голос. — И только вы можете слышать невидимый звездопад и черное-черное, предрассветное, неуловимое, меняющееся от каждого прикосновения, темное, полное волнений море.
Томас превращает слушателя в соучастника-вуайериста, который подслушивает ничего не подозревающих жителей деревни из «Под сенью Молочного леса» в уединении не только их домов, но и их сновидений, становясь свидетелем активной жизни приморской деревни.
Только вы можете слышать дома, спящие на улицах в неподвижной, бездонной, соленой и безмолвной тишине, окутывающей ночь. Только вы можете видеть сквозь занавеси спален гребенки и нижние юбки, брошенные на стулья, кувшины и тазики, зубы в стакане.
Рассказчик приглашает слушателей приблизиться к спящим обитателям Молочного леса. Лишь мы можем слышать их сны.
Нас уговаривают приблизиться к миру, существование которого зависит не только от слов рассказчика, но и от любопытства слушателя. Нас приманивают шепотом. «Проходит время. Слушайте. Проходит время. Подойдем ближе», — говорит демиургический Первый голос. Этот тройной акт воображения — бардовское слово, сны жителей деревни и наше слушание (подслушивание) — как магическое заклинание, которое вовлекает всех участников в слуховую тотальность, если не в экстаз, состоящий, как скажет Томас в другом месте, из «музыкального смешения гласных и согласных» [405] . «Слушать, — пишет Дон Айди, — значит быть драматически вовлеченным в телесное слушание, которое „участвует“ в движении музыки» [406] . Молочный лес — именно такая вселенная соучастия, в которой экстравагантная музыка языка собирает бытие из своей вихрящейся энергии. Молочный лес — это место, где слова звучат не как приказ («Да будет свет»), а как чистый неостановимый звук и громоздятся вопреки семантическим, грамматическим и категориальным границам. Здесь правит слух («Слышно, как ложится роса»), который в таком обостренном состоянии посягает на главенство зрения: «Сейчас люди (voices) около колонки видят, что кто-то идет». Переделанный Томасом Эдем гостеприимен не только для пьяниц, мошенников, злопыхателей и распутных любовников, но и для радикального наслаждения (и власти) слуха:
405
Цит. по: Holbrook D. Dylan Thomas: The Code of Night. London: Athlone Press, 1972. P. 67. Написав в 1934 году для Adelphi, Томас поставил под сомнение оптическую предвзятость модернизма глаза, сетуя на упадок словесного искусства: «„Смерть уха“ была бы подходящим подзаголовком для книги о бедственном положении современной поэзии… Можно было бы объяснить этот дефицит аудиальной ценности и эту деградацию искусства, которое в первую очередь зависит от музыкального сочетания гласных и согласных, рассуждениями о влиянии шумной, механической цивилизации на тонкий механизм человеческого уха. Но причина кроется глубже. Слишком много поэзии в наши дни расплющено на поверхности страницы, это черно-белый набор слов, созданный рассудком, который больше не учитывает, что стихотворение может быть прочитано и понято чем-либо, кроме глаз». Цит. по: Ibid. P. 67.
406
Ihde D. Listening and Voice. P. 155–156.
Первый голос. Одинокий в шипящих лабораториях своих желаний, мистер Пуф успокаивается среди ржавых баков и больших винных бутылей, проходит на цыпочках через заросли ядовитых трав, неистово танцующих в тиглях, и замешивает специально для миссис Пуф ядовитую кашицу, неизвестную токсикологам, которая будет отравлять, жечь до тех пор, пока уши у нее не отпадут, как фиги, ноги не станут большими и черными, как воздушные шары, и пар не выйдет со свистом из пупка.
В этой аудиальной утопии глаголы мутируют в существительные, а существительные в глаголы, в то время как материя и энергия остаются в таком потоке, что мало что может быть зафиксировано во времени или пространстве.