Чтение онлайн

Мистер Петрович наверняка бы не понял, если бы я перегнулся через стол и обнял его. Поэтому я обратил свой восторг на кофе, усердно помешивая его и стараясь скрыть возбуждение.

–  А мы собираемся в Сидней, - объявил Уайтт, - и в Сиднее он ничего нам не посоветовал.

Высокие бокалы кофе с мороженым были почти допиты. Уайтт посмотрел на часы и сделал последний глоток своего черного кофе.

–  Но вы не объяснили нам, - мистер Петрович явно недоумевал, - почему ваш друг назвал молодого человека преступником. То есть я имею в виду… Если молодой человек действительно преступник, то можно понять, почему он напал на вашего друга и убежал, но как ваш друг догадался, что он преступник?

–  Я только что хотел об этом спросить.
– Уайтт важно кивнул головой.

«Напыщенный лгун», - подумал я.

–  Мой друг Джик, - начал я, - сам художник, невысоко оценил работу молодого человека. Он назвал его преступником, но с таким же успехом мог назвать негодяем или подонком.

–  Это все?..
– разочарованно протянул мистер Петрович.

–  Понимаете, молодой человек рисовал красками, которые фактически не смешиваются. Страсть Джика - совершенство. Он просто не мог вынести такого бесполезного использования красок.

–  Что вы имеете в виду, когда говорите, что краски фактически не смешиваются?

–  Краски - химические вещества, - извиняющимся тоном принялся я объяснять, - большинство из них не воздействует друг на друга, но все же надо соблюдать осторожность.

–  Что будет, если не соблюдать осторожность?
– недовольно спросила Рути Минтчлесс.

–  М-м-м, они не взорвутся, - улыбнулся я.
– Только если смешать снежно-белую, в которой свинец, с желто-кадмиевой, которая содержит серу, как сделал молодой человек, то вначале получится приятный бледный цвет, но потом два минерала вступят друг с другом в реакцию, со временем потемнеют, и цветовая гамма картины изменится.

–  И ваш друг назвал это преступлением?
– недоверчиво спросил Уайтт.
– Вряд ли в картине от такой реакции произойдут важные изменения.

–  М-м-м… - Я не знал, стоит ли продолжать разговор.
– Ван Гог, рисуя подсолнухи, использовал легкую, яркую, свежую желтую краску, сделанную из хрома. Тогда желтую кадмиевую еще не изобрели. Но, как выяснилось, желтая хромовая краска со временем разлагается и превращается в зеленовато-черную. Подсолнухи уже сейчас приобрели странный цвет, а что с ними будет через сто-двести лет… И похоже, что никто не знает, как остановить этот процесс.

–  Но молодой человек не рисовал для будущих столетий, - раздраженно вставила свое слово Рути.
– И поскольку он не второй Ван Гог, абсолютно неважно, как он смешивает краски.

Вряд ли им интересно, что Джик надеется на признание в XXI веке. Устойчивость цвета - его навязчивая идея, и в свое время он затащил меня на лекции по химическим свойствам красок.

–  Все это очень интересно.
– Уайтт удовлетворенно улыбнулся.
– Теперь я точно знаю, что деньги лучше поместить в ценные бумаги.

Джик, выйдя из туалета, уехал из Центра искусств, и я нашел его и Сару в номере отеля. Дверь в коридор была распахнута, и на пороге стояла хорошенькая медсестра, служащая «Хилтона».

–  Постарайтесь не тереть глаза, мистер Кассэветес, - говорила она, держась за ручку двери.
– Если вам что-нибудь понадобится, позвоните портье, и я приду.
– Она подарила мне профессиональную полуулыбку и быстро зашагала по коридору, а я вошел в номер.

–  Как глаза?
– бросил я пробный камень.

–  Ужасно красные.

Глаза были воспаленные, но сухие, и выглядели гораздо лучше.

–  Дело зашло слишком далеко, - поджав губы, произнесла Сара.
– Конечно, в этот раз через день-два Джик поправится, но мы не намерены больше рисковать.

Джик молчал и не смотрел в мою сторону. Нельзя сказать, что ее слова поразили меня неожиданностью.

–  Очень хорошо… Желаю приятного уикенда и спасибо за все.

–  Тодд… - начал Джик, но Сара быстро перебила его:

–  Нет, Джик. Это не наше дело. Тодд может думать что угодно, но неприятности его кузена к нам не имеют никакого отношения. Мы не должны влезать в эту историю. С самого начала я была против этого идиотского шатания по галереям. И теперь все.

–  Тодд все равно будет продолжать, - заметил Джик.

–  Тогда он дурак!
– сердито, печально и горько воскликнула Сара.

–  Согласен, - кивнул я.
– В наши дни любой, кто хочет воспользоваться своим правом поступать не по правилам, дурак. Лучше не совать нос не в свое дело, не вмешиваться, не впутываться в историю. Конечно, мне бы надо спокойно сидеть у себя в мансарде в Хитроу и рисовать, а Дональд пусть себе гибнет. Согласен, это самое благоразумное. Беда в том, что я просто не могу так поступить, потому что видел, какой кошмар свалился на него. Разве я могу повернуться спиной и притвориться, что ничего не вижу? Тем более когда есть шанс спасти его. Вероятно, мне ничего не удастся, но я постараюсь использовать этот шанс.

Я замолчал. Полная тишина.

–  Ну вот, - я выдавил улыбку, - вы выслушали исповедь первоклассного дурака. Повеселитесь на скачках. Может, я тоже пойду, но вас не побеспокою.
– Попрощавшись, я вышел и поднялся на лифте к себе в номер.

Как жаль, подумал я, что Сара собирается держать Джика в теплом халате и домашних шлепанцах и не позволит ему вырваться на волю. И он больше не будет рисовать свои великолепные гнетущие картины, потому что они рождаются из мучений, которые ему теперь не дозволены. Покой для него как художника - своего рода отречение, своего рода смерть.

Взглянув на часы, я решил, что галерея изящных искусств «Ярра-Ривер» может быть еще открыта. Стоит попытаться.

Я шел по площади Уэллингтона к улице Свенстон и размышлял о том, встречу ли в галерее молодого человека, швырнувшего банку со скипидаром, и, если встречу, узнает ли он меня. Я видел его мельком, потому что стоял у него за спиной, но все равно мог бы поклясться, что у него светло-русые волосы, прыщи на подбородке, круглая линия челюсти и пухлые губы. Ему нет двадцати. Наверно, лет семнадцать. Синие джинсы, белая майка и теннисные туфли. Рост примерно пять футов восемь дюймов, вес около ста тридцати фунтов. Быстрый на ногу. Склонный к панике. И не художник.

Галерея была открыта и ярко освещена. В витрине выставлен позолоченный мольберт и на нем, в центре, лошадь. Не Маннингс. Картина-портрет австралийской лошади и жокея, каждая деталь четко прорисована, выделена и, на мой вкус, слишком пестро раскрашена. Рядом золотыми буквами по черному фону сообщалось, что в галерее выставлены выдающиеся произведения, посвященные конному спорту. А чуть ниже тоже золотыми, но меньшего размера буквами написано: «Добро пожаловать на Мельбурнский Кубок».

Типичная художественная галерея, похожая на сотни других во всем мире. Узкий вход и зал, уходящий от улицы в глубину здания. Внутри два-три человека рассматривали картины, вывешенные для продажи на нейтрально-серых стенах.