Чтение онлайн

Жена Джика не была красавицей, но и некрасивой ее не назовешь. Овальное личико, неброские русые волосы, так себе фигура, в одежде практичные линии. Ни яркости, ни жизнелюбия, ни чувства стиля Реджины. Я заметил, что стал объектом критического осмотра светло-карих глаз, смотревших с производившей впечатление интеллигентностью.

–  Сара, это Тодд, - представил меня Джик, - Тодд, это Сара.

Мы обменялись соответствующими случаю фразами, «хорошо ли прошел полет», «благодарю вас, прекрасно», но, несомненно, она бы предпочла, чтобы я оставался дома.

Тридцатифутовое плавсредство Джика, привезенное из Англии, которое мы, как крест, таскали из студии на склад и со склада в студию, сейчас украшали занавески, подушки и горшки с цветами. Открыв шампанское, Джик налил его в сверкающие бокалы, похожие на тюльпаны, а не в пластмассовые кружки, как бывало.

–  Господи!
– воскликнул он.
– Как здорово - видеть тебя!

Сара вежливо поддержала тост, но не уверен, что согласилась с ним. Я извинился, что ворвался в их медовый месяц.

–  Плевать, - возразил Джик, очевидно, вполне искренне.
– Слишком много домашнего блаженства вредно для души.

–  Это зависит, - нейтральным тоном проговорила Сара, - от того, что человеку нужно - любовь или одиночество.

Прежде Джику было нужно одиночество. Интересно, что он теперь рисовал, но в уютной каюте я не заметил и следа красок.

–  Пойду на воздух, - сообщил Джик.
– Я могу теперь взобраться на Эверест и кувырком скатиться с вершины.

–  Не дальше камбуза, - заметила Сара, - ты не забыл, что купил лангусты?

В дни нашей совместной жизни стряпал всегда Джик, и вроде бы ничего не изменилось. Он, а не Сара быстро и сноровисто приготовил лангусты, намазал их горчицей, посыпал тертым сыром и поставил в гриль. Он же вымыл салат и сделал тосты. Мы ели за столом в каюте под аккомпанемент дождя, барабанившего в иллюминаторы, и шлепки волн, разыгравшихся от свежего ветра. За кофе по настоянию Джика я рассказал, зачем приехал в Австралию.

Они выслушали мой рассказ в сосредоточенном молчании. Потом Джик, чья лексика со студенческих времен не изменилась, мрачно пробормотал «свиньи», а Сара не скрывала страха.

–  Не беспокойтесь, - обратился я к ней, - теперь я не собираюсь просить у Джика помощи, ведь он женат.

–  Я буду помогать тебе. Буду помогать!
– бурно запротестовал он.

–  Нет!
– покачал я головой.

–  С чего конкретно вы планируете начать?
– спросила Сара.

–  Найти, откуда взялись эти два Маннингса.

–  И потом?

–  Если бы я знал, что искать, то не было бы необходимости искать.

–  Одно из другого не вытекает, - рассеянно пробормотала она.

–  Мельбурн!
– вдруг воскликнул Джик.
– Ты говорил, что одна из картин приехала из Мельбурна. Прекрасно! Все устроится. Конечно, мы тебе поможем. Сейчас же поедем в Мельбурн. Ничего не может быть лучше. Знаешь, что будет в следующий вторник?

–  Нет. А что будет?
– удивился я.

–  Мельбурнский Кубок!
– Голос прозвучал триумфально.

Сара мрачно не спускала с меня глаз.

–  Как бы мне хотелось, чтобы вы не приезжали, - сказала она.

Эту ночь я спал в перестроенном лодочном сарае. Кроме ниши, в которой стояла кровать, ванной, на вид недавно построенной, и крохотной кухни, все пространство сарая Джик использовал под мастерскую.

В центре стоял огромный старый мольберт, по обе стороны от него два стола с выстроенными в боевом порядке красками и кистями, ножами и банками со скипидаром, льняным маслом, растворителями и моющими жидкостями - обычные принадлежности художника.

Но никакой начатой работы. Все чистое и аккуратно сложенное. Камышовый матрац, лежавший перед мольбертом, как и его двойник в Англии, запачкан масляными пятнами, свидетельство неизменной привычки Джика, меняя краски, бросать плохо вымытые кисти на матрац. Тюбики краски сдавлены в типичной для Джика манере, ему никогда не хватало терпения выжимать краски со дна. Палитра маленькая, ему не нужна большая, он не смешивает краски, а рисует прямо из тюбика, добиваясь цветовых эффектов, накладывая один слой краски на другой. Под правым столом стояла огромная коробка с тряпками, чтобы вытирать не только лишнее с картины, но и ножи, пальцы, ладони, ногти, запястья - все, что вздумается. Я мысленно улыбнулся: студия Джика очень походила на его картины.

Возле одной стены на двуногой деревянной подставке были грудой навалены холсты. Я развернул их один за другим. Темные, сильные, драматические цвета били в глаза. Все то же тревожное видение, будто он рисовал рок, нависший над миром. Разложение и страдание, мрачные, пугающие ландшафты, поникшие цветы, умирающие рыбы. Но что именно изображено на картине, можно только догадываться - все неопределенно, без деталей.

Джик терпеть не мог продавать свои работы и редко продавал их. По-моему, это очень хорошо. Они так подавляли зрителя, что могли бы вызвать депрессию и у жаворонка. Но в них была сила, этого отрицать нельзя. Увидев его картины, человек уже не мог забыть их, и, вероятно, эти воспоминания как-то меняли его отношение к жизни. Джик был большим художником, каким я никогда не стану, и легкую популярность воспринял бы как провал и падение.

Утром я поднялся на борт и нашел в каюте только Сару.

–  Джик ушел за молоком и газетами, - сообщила она.
– Сейчас я приготовлю вам завтрак.

–  Я пришел попрощаться.

–  Уже все испорчено.
– Она спокойно окинула меня взглядом.

–  Не испорчено, если я уеду.

–  В Англию?

Я покачал головой.

–  Я так и думала.
– В глазах мелькнула непонятная улыбка.
– Вчера вечером Джик рассказал мне, что из всех, кого он знает, вы единственный человек с такой холодной головой, что способны рассчитать местонахождение корабля после того, как шторм в десять баллов всю ночь швырял вас по волнам, в корпусе уже четыре часа пробоина, а насос отказал. И сделать расчет правильно.

–  Но он заштопал пробоину и починил насос, - усмехнулся я.
– И когда рассвело, мы отпраздновали начало весны.

–  Оба были дураками.

–  Сидеть дома в безопасности лучше?
– спросил я.

–  Мужчины, - она повернулась ко мне спиной, - неразумные создания, они не могут быть счастливы, если не рискуют сломать себе шею.

В некотором смысле Сара права, подумал я. Небольшая здоровая опасность - совсем неплохое чувство, особенно когда она осталась позади. Хорошая нервная встряска избавляет от повторения глупостей и помогает жить дальше.