Чтение онлайн

— Не только в институт не попадешь, но даже и школу не закончишь, — вторил ей отец.

— А почему вы решили, что я буду в институт поступать? — только и нашлась я в ответ, повергнув родителей в изумление. Не могла же я объяснять им, что сборы будут этапом в подготовке ко всесоюзным соревнованиям, а у меня — неплохие шансы попасть в команду Москвы. Кроме того, я видела, что по результатам тренировок вполне реально выполнить нормативы мастера спорта. Все эти доводы были бы восприняты как несерьезные, поэтому, твердо заверив домашних, что школу закончу, я собрала учебники и в конце мая уехала на сборы. Конечно, мои заверения не сняли волнений, но по крайней мере внешне родители успокоились.

Ни одного дня сборов я не пропустила. В те дни, когда были экзамены (а они, к счастью, проводились во вторую смену), я успевала с утра сделать несколько прыжков, а потом мчалась в Москву. Добиралась по-разному — то на попутных грузовиках, то на мотоцикле с кем-нибудь из наших ребят, имевших эту "палочку-выручалочку". После почти двухчасового пути на перекладных едва успевала заскочить домой, переодеться и добежать до школы. К счастью, мне удалось ни разу не опоздать на экзамены и сдать их без троек. Лишь на экзамене по английскому языку я чуть было не "заплыла". Заканчивая ответ по билету, почувствовала, что комиссия колеблется, какую оценку мне поставить: тройку или четверку. Выручило то, что наша, "англичанка" Тамара Ивановна умудрилась-таки "натаскать" нас в разговорной речи за недолгие часы занятий, отпущенные на этот предмет. После того как я споткнулась на переводе какой-то газетной заметки, одна из преподавательниц, видимо, давая мне шанс, спросила:

— Это у вас последний экзамен. А как в аттестате — троек много будет? — вопрос был задан, конечно, на английском языке.

— Не будет ни одной, если только сейчас не "схвачу" по английскому.

Члены комиссии, слегка оторопев от такого намекающего, но правильного с точки зрения грамматики и произношения ответа, посмеявшись и, очевидно, растаяв, все-таки поставили мне четверку. Кстати, то, чему учила нас Тамара Ивановна, в частности вести диалог на английском языке, как оказалось, крепко отложилось в голове. Когда лет через пять-шесть мне довелось попасть в Англию на соревнования, я с удивлением обнаружила, что могу сносно объясниться и с персоналом гостиницы, и с аэродромным рабочим, и в магазинах.

Вопреки ожиданиям, спорт не помешал учебе, скорее, наоборот. Отнимая много времени, научил меня беречь каждую минуту, использовать ее для дела. Лишь благодаря сочетанию спорта и учебы вырабатывается собранность, находчивость, умение преодолевать трудности. Об этом часто пишут в популярных статьях, пропагандирующих физическую культуру, но далеко не каждый убеждается в этом на собственном опыте.

Теперь, после выпускных экзаменов, непосредственно встал вопрос о том, что делать дальше. Строго говоря, решать его я принялась еще раньше, исходя из поставленных несколько лет назад целей: стать летчицей и заниматься космонавтикой. Первые шаги на этом пути были сделаны, однако, чтобы всерьез прийти в современную авиацию, необходимо соответствующее образование. Конечно, будь я парнем, не задумываясь пошла бы в авиационное летное училище. Там можно получить и высшее техническое образование, и одновременно научиться летать. Женщин, однако, туда не принимали. Оставалось одно — как бы соединить составные части, если не по месту, то по сути: образование получать в институте и параллельно учиться летать в ДОСААФ. Кстати, мне вовсе не хотелось учиться обязательно на дневном отделении, казалось даже более заманчивым пойти работать и поступить на вечерний факультет института. Это сулило большую самостоятельность, к чему я и стремилась. Поэтому решила, что буду поступать на дневной, а не пройду — тогда на вечерний.

После этого всегда возможный провал на экзаменах в институт не выглядел, как это бывает, трагедией. С успокоенной душой можно было опять попытаться совместить прыжки с экзаменами.

Для получения необходимого летчику образования следовало, конечно, учиться в авиационном вузе, и выбор мой пал на МАИ. Но на какой факультет поступать? Привлекали и самолетостроительный, и систем управления, и двигателей летательных аппаратов. Определиться здесь помогло то, что в нашем 3-м московском городском аэроклубе занималось тогда много студентов МАИ. Каждый из них хвалил свой факультет, свою специальность, и разобраться сразу в разнобое мнений было трудно. Но вот однажды Сережа Мандрусов, рассказывая о своем институте, сказал:

— Нас готовят по профилю Генерального конструктора!

А на вопрос, что это значит, пояснил:

— Понимаешь, я учусь по специальности "самолетостроение", и преподаватели нам говорят, что мы будем понемногу знать обо всем: и о прочности, и об аэродинамике, и о двигателях, и о радиооборудовании, и о системах управления летательных аппаратов, но много знать не будем ни о чем. Для этого есть более узкие специалисты. Мы же будем инженерами широкого профиля. Примерно как Генеральные конструкторы, — так нам сказал один лектор.

— Думаю, он пошутил. Генеральный знает много обо всем, — вступила я, было, в полемику.

Но Сергей тут же согласился:

— Конечно, это шутка, но доля истины в ней есть. Закончив наш факультет, можно работать по любой из авиационных специальностей, да и круг знаний о технике у нас шире, чем, скажем, у "радистов" или "управленцев". Нет, наш факультет, что ни говори, самый универсальный.

Этот довод и склонил меня поступать на факультет самолетостроения.

В конце июня в школе состоялся выпускной вечер. Аттестаты были вручены, торжественные слова сказаны, все принялись танцевать. Наши учителя сидели на стульях, расставленных вдоль стен, и смотрели, как их вчерашние питомцы проводят свой последний школьный вечер. Наверное, им было грустновато сознавать, что еще один выпуск покидает школу, но мы радовались шумно и откровенно. Тем более что ждать последнего звонка нам пришлось целых одиннадцать лет.

В самом начале шестидесятых годов, когда ввели одиннадцати летнее обучение и многие школы получили явно выраженный профессиональный уклон, некоторые наши одноклассники после восьмилетки перешли в различные спецшколы: математическую, биологическую, английскую. Иногда у них чувствовалась при встречах с нами некоторая снисходительность, особенно у тех, кто усиленно изучал иностранные языки. Но в ней не проявлялось того снобизма и даже аристократизма, который выносили многие другие выпускники спецшкол семидесятых годов, когда чуть ли не каждый из них считал себя будущим дипломатом или журналистом-международником, хотя для большинства это так и осталось лишь сладкой мечтой. Так, наверное, часто бывает с теми, кто конъюнктурно прагматичен, ищет быстрого успеха, но стремится взять ношу полегче.

В 1963 году, помнится, почти весь наш класс вступил в комсомол, но было несколько ребят, не захотевших сделать этого шага. Для нас было странным их желание остаться в стороне, но я не поверила, когда кто-то сказал об одном из этих парней:

— Вот увидите, через три-четыре года вступит!

— Почему? Ведь он отказался, — удивилась я.

— А он захочет после школы в институт поступить, так на всякий случай и вступит. Вдруг это поможет?

— Не может быть! — еще не хотелось верить в такую расчетливость.

Но собеседник оказался прав. В одиннадцатом классе парень вдруг подал заявление о приеме. Горячим было то собрание. Ведь каждый понимал, что Этим парнем движет отнюдь не желание "быть в первых рядах". Были выступления "за", были "против". То собрание запомнилось своим неравнодушием, внутренним неприятием потребительского отношения к комсомолу у большинства моих одноклассников. Словом, не все так просто и однозначно складывалось в нашей школьной жизни, но это не разъединяло нас. Потому, наверное, всех огорчало, что некоторые ребята перешли в другие, специальные школы или техникумы.

Однако большая часть нашего класса осталась в своей школе. "Уклон", правда, у нас тоже возник, ведь везде ввели профессиональное обучение и практику по специальности. Но "уклон" оказался самый обыкновенный — мы осваивали одну из трех рабочих специальностей: слесаря, токаря или сборщика точных приборов.

Большинство девочек записалось в сборщики. В течение трех лет по нескольку часов в неделю мы учились этому делу. Практику предстояло проходить на приборостроительном заводе, и мы досконально разбирали, что же такое диоды, триоды, пентоды — устройство этих электроламп выучили, можно сказать, "назубок" так, что физический смысл их действия мог объяснить каждый из нас, даже разбуженный среди ночи. В специально оборудованном школьном классе несметное количество проводов мы запаивали в электроразъемы, а на следующем занятии их же распаивали. И так последние два года. В конце концов дело это довели до совершенства. Теперь впереди была заводская практика.