Чтение онлайн

Несмотря на все опасения, экзамены мы с Ирой сдавали успешно. Оставался последний — письменный по математике. Начинался он в девять утра, а в час дня наша команда должна была отправляться на соревнования в Волгоград. Самолет вылетал из Внуково, и мы очень боялись на него опоздать. На экзамене сидели как на иголках, то и дело поглядывая на часы. Наконец выскочили как угорелые и, схватив в коридоре приготовленные заранее сумки с пожитками, помчались в аэропорт. По дороге успела позвонить домой.

— Ну как, все решила? — тотчас спросила дежурившая у телефона мать.

— Решить-то решила, но не уверена, все ли правильно. Короче, наверное, меня не примут, — на всякий случай высказала я худшее предположение. — Вернусь из Волгограда, тогда и узнаю. Ну, пока. Опаздываем.

К самолету мы примчались за пять минут до вылета, а вечером того же дня были в Мариновке, под Волгоградом. Нам с Ирой впервые предстояло выступать за основной состав сборной команды Москвы. Поэтому мы начисто забыли все перипетии с экзаменами.

В то лето стояла сильная жара. Даже ночью от нее приходилось спасаться, выбираясь из кровати на пол и накрываясь мокрыми простынями. Пока простыня высыхала, можно было подремать, но потом приходилось сновать прибегать к холодной воде. В итоге — простуда. Дня два держался сильный жар, но приходилось прыгать, скрывая болезнь от врачей. Киселев, наш тренер, переживал за меня больше, чем я за прыжки. По утрам он так придирчиво разглядывал мою физиономию, что, казалось, вот-вот отстранит от соревнований и отправит в санчасть. К счастью, все обошлось.

Через несколько дней жара спала, но задул порывистый, на пределе допустимого для нас ветер. Как назло, оставалось выполнить упражнение на точность приземления. Судьи все время поглядывали на маленький приборчик, указывающий силу ветра. Если бы его стрелка зашкалила за десять метров в секунду, прыжки были бы прекращены. Но она устойчиво стояла на предельной допустимой десятке и не думала ее переступать.

Приходилось прыгать, хотя на высокие результаты рассчитывать было трудно. Многим не удавалось попасть в специально подготовленный, мягкий, керамзитовый десятиметровый круг, и несколько человек, приземлившись на жесткое поле аэродрома при сильном ветре, получили травмы. И вот тут, несмотря на желание показать результат получше, я решила, что самое важное — это… уберечь кости. Осенью я собиралась подступиться к самолетам, а сломанная рука или нога стали бы, хоть и временным, но серьезным препятствием. Конечно, заход на цель у меня был выполнен по всем правилам, но думала я больше о благополучном приземлении, чем о точном попадании в цель. К удивлению, результаты оказались без малого самыми высокими. Один не в меру ретивый судья, жаждущий, очевидно, сенсаций, на втором приземлении даже закричал:

— Ноль! Рекорд есть!

В то время рекорды определялись по среднему отклонению от центра мишени в двух прыжках, и если бы действительно удалось попасть в "ноль", то по сумме двух результатов это был бы рекорд. Но я-то видела, что до нуля мне не хватило какой-то пары сантиметров. Правда, в отличие от песчаного круга, где след приземления четко сохранялся, керамзитовый позволял допускать некоторую вольность в замерах. Сыпучие шарики керамзита тут же скатывались в углубление, и, после того как судья втыкал в землю маленький флажок, трудно было определить, где, с точностью до сантиметра, приземлился спортсмен. И вот, видимо, мечтавший зафиксировать рекорд судья продолжал настаивать на своем замере, фактически призывая меня в лжесвидетели.

— Не было ноля, — сказала я ему негромко, полагая, что этого будет достаточно для восстановления истины.

— Ноль! Ноль! Надо рекорд оформлять, — еще громче закричал представитель спортивной Фемиды. Его коллега, замешкавшийся со встречей другого спортсмена, не видел моего приземления, поэтому, услышав настойчивые возгласы своего напарника, пребывал в растерянности. Ему надо было теперь либо подписать протокол, либо сознаться, что не успел зафиксировать мой результат. Видя препирательство между мной и первым судьей, он выжидал, однако был склонен, как мне показалось, скорее положиться на слова коллеги, чем признать свою нерасторопность. Вот тут я уже по-настоящему обозлилась: получалось, что из-за желания выделиться одного и нерешительности другого мне предстояло стать обладательницей дутого мирового рекорда.

— Не было ноля! — пришлось сказать уже во весь голос.

— Да как же! Я видел, ты попала в мишень, — судья не собирался сдаваться.

— Не было! Вот мой отпечаток! — я тыкала в почти исчезнувший след на месте приземления и уже кричала, чтобы было слышно у судейского столика, где оформлялись результаты. — Не было ноля! Двух сантиметров не хватает. Вы неправильно замерили!

Второй судья, поняв, что дело все-таки нечисто, начал внимательно рассматривать нечеткие отпечатки на земле и в конце концов провозгласил:

— Да, ноля не было. Она и сама говорит…

После прыжков ко мне подошел Киселев и сказал, что, дескать, сегодня я работала в воздухе очень грамотно, правильно строила план прыжка, потому и результат показала хороший. Похвала эта вызвала во мне чувство неловкости перед Сергеем Александровичем, заставила внутренне съежиться. Ведь прыгая в тот день, я мечтала только об одном: не сломать ноги. Рассказать об этом Киселеву мне было стыдно. Единственным утешением стало лишь то, что норматив мастера спорта я все-таки выполнила.

После Мариновки наша команда отправилась на всесоюзные соревнования в Краснодар. Мы с Ирой Мухиной снова вошли в состав команды и с каждым прыжком набирались опыта. Особенно порадовало, что Киселев разрешил нам выполнить на соревнованиях прыжок с передачей эстафеты в воздухе. Это было своеобразным признанием того, что мы теперь равноправные члены команды.

Обычно при выполнении этого упражнения спортсменов подстерегали три сложности. Во-первых, надо суметь сойтись в падении. Во-вторых, успеть передать из рук в руки эстафетную палочку, что не так просто, учитывая, что оба парашютиста падают к земле со скоростью около пятидесяти метров в секунду. Ну и, в третьих, все это следует сделать как можно быстрее, что напрямую зависит от спортсменов.

Мы с Ирой понимали, что не сможем показать хорошее время: слишком мало опыта. Но вот выполнить первые два условия считали для себя обязательным. Уж очень хотелось оправдать доверие тренера, пустившего нас на эстафету. Выпрыгнув из самолета вслед за Мухиной, я начала ее догонять, работая в воздухе руками, как рулями. После того как мы оказались с ней на одной высоте и уравняли скорости падения, начали сближаться. Бесконечно долго мы делать это не могли, ведь на все отводилось тридцать секунд, после чего следовало раскрыть парашюты. Ира, держа эстафету в вытянутой руке, во все глаза смотрела, как я стараюсь приблизиться к ней, чтобы схватить заветную палочку, и, со своей стороны, делала все, чтобы не оплошать, не оказаться в числе тех, про кого на земле судьи скажут обидное: "не сошлись!"

Наконец удалось выхватить палочку, и тут же мы бросились "врассыпную", чтобы не помешать друг другу при открытии парашютов. Глянув на секундомер, я поняла, что в призеры мы, конечно, не попадем, но окажемся где-то в середине турнирной таблицы. Так оно и получилось.

Наша сборная в целом выступила неплохо, заняв по некоторым упражнениям призовые места, и все довольные возвратились в Москву, где нас с Ирой, новоиспеченных мастеров спорта, ожидало радостное известие о зачислении в институт.