Чтение онлайн

Она подняла заплаканное лицо: «Ты не понимаешь, не понимаешь...»

Юджиния не могла сказать ему, что беременна, не могла признаться, что у мужа есть письмо, с ее показаниями. «Нет, нет, - велела себе женщина, - надо уехать отсюда, а потом..., Потом он что-нибудь придумает, обязательно».

– Только дети..., - Анри прижался щекой к ее щеке, - у тебя дети, Эжени...

– Их нельзя забирать, - ее голос был ломким, боязливым, - нельзя. Тогда он совершенно точно тебя убьет, и меня тоже.

– Он хороший отец, - Анри вспомнил, как он нежно обращался с мальчиками, как они ласкались к Федору Петровичу. «На Эжени они и не смотрят вовсе. Господи, она будет тосковать, это ее дети...»

– Я не хочу об этом вспоминать, - Юджиния мотнула головой в сторону детской: «Ты не понимаешь, он меня бил, издевался надо мной, - она уронила голову в руки, - бил, когда я ждала ребенка..., У меня случился выкидыш, он мне два раза ломал руку, ребра, у меня было сотрясение мозга..., - она еле слышно разрыдалась. Анри опустился на колени: «Прости, прости меня, Эжени..., Я больше ни слова не скажу, обещаю. Потерпи еще немного, и мы уедем отсюда, навсегда».

Юджиния даже не стала спрашивать, как. О морфии она тоже не стала упоминать.

– Я к этому никогда не вернусь, - велела себе женщина, - никогда. Нет такого, и не было. Мы уедем с Анри, я увижу Стивена, всю семью...

Зашуршала ткань ее платья. Анри, потрясенно, выдохнул: «Господи, я не верю...». Она обнимала его, у нее были мягкие, нежные губы и вся она была, высокая, стройная, от каштановых волос пахло травами. Анри, уронив голову ей на плечо, нашел губами ее ухо: «Спасибо, спасибо тебе, любовь моя..., В Париже мы с тобой обвенчаемся, сразу. Я живу на рю Мобийон, в нашей квартире, семейной. Там рядом церковь Сен-Сюльпис, там моя бабушка венчалась, моего деда там крестили. И наших детей там окрестят, - Анри счастливо улыбался. Юджиния всхлипнула: «Он не даст мне развода, никогда...»

– Это мы еще посмотрим, - уверенно сказал Анри и попросил: «Еще, любовь моя. Мне было мало. Когда я тебя увезу отсюда..., - Анри услышал смешок рядом:

– Не знал, что ты так набожен, дорогой брат. Сидит, шепчет, молится..., - Волк, в той самой монашеской рясе, с низко надвинутым на лицо капюшоном, опустился рядом:

– За тобой следят, милый мой. Где ты успел хвост подхватить? Я тебе велел, ходи на лекции, веди себя тихо.

Анри обреченно вздохнул: «Нам надо поговорить, Макс».

– Это понятно, - Волк хмыкнул: «Не волнуйся, у меня опыт в таких делах есть. После мессы возвращайся в номера. Возьми саквояж, принеси мне костюм, ботинки и пальто. Встретимся в банях на Крюковом канале. Они там одни, не пропустишь».

– А кто за мной следит?
– поинтересовался Анри и зло подумал: «Это, конечно, Федор Петрович устроил. Ничего, Макс будет рад услышать, с кем я познакомился».

– Девушка, - не разжимая губ, усмехнулся брат: «И даже хорошенькая».

Пани Аполлония все смотрела на Макса. Однако Волк был занят. Он, вместе с Сераковским, тщательно проверял биографии и послужные списки членов его кружка.

– Пан Макс, - недовольно заметил офицер, - я не могу ручаться за каждого, как за самого себя, но это все, - он положил руку на тетрадь, - надежные люди, поверьте. Дворяне, католики, униаты...

– Пан Сигизмунд, - Макс закурил папиросу и вытянул длинные ноги к огню в камине, - вы мне спасибо скажете. Я вас и остальных товарищей спасаю от Алексеевского равелина. Что касается провокатора, - Макс повертел в руках карандаш, - от него мы избавимся без шума. Никакой стрельбы, ничего подозрительного. Человек навеселе оступился и упал в канал. Поверьте, здесь такое каждый день случается, - Волк весело рассмеялся.

– Но нельзя убивать невинного..., - неуверенно заметил Сераковский: «Нельзя подозревать всех, пан Макс».

– Нужно, - оборвал его Волк: «Революция не прощает ошибок, пан Сигизмунд. Расскажите мне о людях, что появились в кружке за последний год, - велел он.

Макс одолжил рясу францисканца у настоятеля церкви. Святой отец был поляк, русских ненавидел, исповедовал участников кружка и с готовностью согласился помогать Волку.

– Тайну исповеди я раскрыть не могу, - вздохнул священник, - сами понимаете, обеты. Впрочем, ко мне и не все ходят. Униаты сейчас, по распоряжению Синода, - он поморщился, - должны присоединиться к православной церкви. Они, конечно, не согласны..., - Волк улыбнулся и попросил священника:

– Отец Ян, вспомните, кто из наших друзей никогда не был у вас на исповеди? Это ведь не запрещено, - озабоченно поинтересовался Волк, - о таком рассказывать?

– Нет, конечно, - удивился поляк и стал загибать пальцы.

– Хорошенькая, - Волк слушал Баха, - но сразу видно, не католичка. Неосторожно со стороны Третьего Отделения.

Невысокую блондинку в скромном платье, по виду гувернантку, или домашнюю учительницу, Макс заметил сразу. Она пришла в церковь святого Станислава вслед за братом. Она мялась у чаши со святой водой, неуверенно бродила вдоль скамей, листала молитвенник. Девушка, наконец, устроилась за два ряда от Анри.

Катенька Воробьева твердо знала, что все беды России от инородцев, жидов и поляков. Так говорил покойный отец, служивший жандармом в Пскове. По его кончине девятнадцатилетняя Катенька приехала в столицу. Девушка была уверена, что журналы сразу примут ее творения. В Пскове она всегда читала свои стихи на званых вечерах, имея большой успех. Катенька сняла комнату на паях с еще двумя барышнями и стала разносить рукописи по редакциям. С ней обещали связаться, однако восторженных писем никто не присылал. Катенька хотела пробиться на прием к властителю дум молодежи, поэту Некрасову. В «Современнике» с ней даже не стали разговаривать. «Николай Алексеевич очень занят, - сухо сказал секретарь, - и не принимает просителей без рекомендации».

Деньги быстро заканчивались, чулки были в дырах, наступала зима. Катенька думала вернуться в Псков. Однако там, кроме прозябания на должности домашней учительницы, ее ничего не ждало. Приданого у мадемуазель Воробьевой не имелось. Отец ее выбился из мещан, крепко пил и оставил Катеньке в наследство всего триста рублей.

– С таким копейками даже замуж не возьмут, - зло думала Катенька, - кому я нужна?

Она жила с другими провинциалками. Одна девушка ждала паспорта, хотела уехать в Цюрих, поступать в университет. Катенька заграницы боялась, да и способностей у нее не было. Она бойко слагала патриотические стихи, прославляющие государя императора, или русскую природу с историей, и кое-как играла на фортепиано. Вторая ее соседка, мадемуазель Суслова, бегала на литературные вечера, и знакомилась со студентами. Потом девушка, торжествующе улыбаясь, принесла в квартиру журнал «Время». Суслова показала Катеньке свою, напечатанную, повесть.

– Она бездарь, - зло подумала Катенька, - пишет штампами. Кто ее пустил в литературу?

Аполлинария томно улыбалась: «Один человек составил мне протекцию, Катюша, а сейчас, - она восторженно вздохнула, - он везет меня в Париж».

Катеньку, несмотря на пышные, светлые волосы, и высокую грудь, никто в Париж не приглашал. Становилось все холоднее бегать по улицам. Катенька попалась глупо. В «Пассаже», в бельевой лавке мадам Монсье, примеряя чулки, она затолкала еще одну пару, кашемировую, отделанную брюссельским кружевом, себе под корсет. Француженка пересчитала вещи, что Катенька отдала ей, и велела продавщице: «Зовите полицию».