Чтение онлайн

– Он самый смелый человек из тех, кого я знаю, - Майкл все глядел на спокойное лицо Волка. Длинные ресницы немного дрожали, на белокурых волосах играли золотые отсветы костра.

– Ему только двадцать четыре года, юноша совсем. Найти меня в самом глубоком тылу, вытащить из лагеря, привезти на юг письмо Линкольна…, Ничего он не боится, Волк. Интересно, все-таки, где он был, до Америки?
– Майкл повернулся на бок и принялся перебирать, по памяти, она у майора была отменной, членов Сената и Палаты. Он мысленно помечал себе, с кем из них придется поработать, и, незаметно, задремал. Боль в ребре немного утихла. Майкл успел решить:

– Когда доберемся до Вашингтона, лягу в ванну и посплю на кровати, хотя бы немного. Дома запустение, все слуги в армию ушли, и у Дэниела тоже. Ничего, сам справлюсь, - он вспоминал цветущие вишни в саду особняка. Майкл увидел девушку, что сидела на мраморной скамейке, спиной к нему. Он только заметил пышные, спускающиеся ниже талии, светлые волосы, платье кремового шелка. Майкл усмехнулся:

– После войны женюсь, обязательно. Но где, же все-таки Мэтью…, - Майкл, наконец, заснул, вдыхая запах костра и сосен.

Волк не спал. Он лежал, закрыв глаза, размеренно дыша. Паспорт он заработал быстро и просто. В американских документах он значился Фрэнсисом Виленом, так столичный писарь исковеркал Франсуа Вильнева. Французские бумаги Волк выбрасывать не стал.

– Три гражданства, - смешливо подумал мужчина, - и два из них настоящие. Потом заеду в Париж, заберу свои документы у Анри. Кузина Эжени ребенка ждет, а эта пиявка умерла. Очень хорошо.

На Рождество, когда Дэниел приехал в армию, он сообщил им с Майклом семейные новости. «Кузина Анита умерла, в Италии, прошлым годом, - он читал письмо из Лондона, - ты не встречал ее там, Макс?»

– Нет, - пожал плечами капитан де Лу и разлил кофе по кружкам, - я при синьоре Гарибальди состоял.

– Родами умерла, - добавил Дэниел, - у дяди Аарона теперь внучка есть, Мария. С востока еще никто не вернулся, и вестей от них не было. И о Мирьям ничего не слышно, - они сидели у костра. Майкл, весело потрепал Макса по плечу: «У брата твоего и его жены ребенок скоро появится. Станешь дядей».

– Даже если бабушка меня спросит, - холодно подумал Макс, - скажу, что я этой Аниты и в глаза не видел. Разве что она какое-то письмо оставила…, Однако, это мое слово против ее слова. Бабушка мне поверит. В конце концов, у меня в отряде было два десятка добровольцев. Мало ли чей это ребенок.

Он лежал и вспоминал весенний лес под Вильно.

Макс воевал вместе с капитаном Сераковским. Волк только по случайности не попал в плен к русским. За два дня до того, как их соединение разгромили, Макс ушел в разведку. Он вернулся к разоренным землянкам, к трупам, что громоздились на гати. Они забрались в самую глушь леса. Над мертвыми кружились мухи, весна была теплой. Макс долго сидел у костра, затягиваясь папиросой. Он, сначала, думал, пойти на юго-запад. На его карте, зашитой в подкладку суконной куртки, была отмечена мельница Горовицей. Там бы его приютили. Он вспомнил белокурые волосы пани Аполлонии, ее серые глаза и, решительно, поднялся. Жена Сераковского жила в Вильно. Ее брат, пан Далевский, руководил подпольем.

Макс вернулся в город. До лета он скрывался на безопасной квартире. Волк был связным, исходил за это время всю Литву, передавая распоряжения руководителей восстания, участвовал в актах террора. Макс лично застрелил с десяток русских офицеров.

– Я бы и Федора Петровича застрелил, - он нашарил свой портсигар и закурил, - оказал бы услугу брату и кузине Эжени. Она бы меня отблагодарила, я уверен, - Макс улыбнулся: «Еще отблагодарит».

Однако Воронцов-Вельяминов сидел в Варшавской цитадели, и ездил по городу, как сообщали, в бронированной карете, с десятком вооруженных жандармов. Титус Далевский, брат пани Аполлонии, хмуро сказал Волку:

– Даже пробовать не стоит. Ярослав Домбровский еще в тюрьме. Если мы поднимем руку на Воронцова-Вельяминова, русские в отместку расстреляют и Ярослава, и всех поляков, что они успели арестовать.

Они сидели на квартире Далевских. Серые глаза пани Аполлонии, были заплаканы, свидания с мужем ей так и не дали. Девушка готовила чай.

– А если подослать к нему кого-нибудь?
– поинтересовался Волк: «Он все-таки мужчина…, Я его видел, в Санкт-Петербурге, но тогда у меня было другое задание, я не мог его, - Макс поискал слово, - устранить».

– Ни одна полька на такое не пойдет, - хмуро отозвался Далевский, - а русским доверять нельзя.

Пани Аполлония внесла чайник. Ее лицо брезгливо исказилось: «Титус прав, пан Макс. Польская женщина не уронит свою честь, тем, что…, - она махнула рукой и не закончила.

– И он без детей, - утвердительно сказал Волк, незаметно любуясь маленькой, скрытой глухим, скромным платьем, грудью. От пани Аполлонии пахло цветами, нежные руки разливали чай.

– Конечно, он бы не потащил сыновей в Польшу, страна пылает. Жаль, - задумчиво проговорил Макс, принимая чашку от пани Аполлонии.

– Это дети…, - неуверенно проговорил Далевский: «Они ни в чем…»

– А это революция, пан Титус, - холодно отозвался Макс: «Перед ее требованиями нет женщин, стариков или детей, а только друзья, или враги. Они, - Макс помахал серебряной ложечкой, - враги, вот и все. Ладно,- заключил он, - подумаем».

Сераковского повесили в июне, на Лукишской площади, в Вильно. Макс был там, в толпе, тайно. Той же ночью, придя к ослабевшей от слез пани Аполлонии, Макс уложил ее в постель. Женщина даже не сопротивлялась. Она приникла к нему, плача. Волк погладил ее по голове:

– Не надо, милая. Пан Сигизмунд погиб, как герой. Польша всегда будет помнить его имя. Мы с тобой, - он поцеловал белую, нежную шею, и перевернул ее на спину, - уедем в Америку. Будешь моей подругой, надо сражаться дальше…, - пани Аполлония стонала, обнимая его, в спальне пахло мускусом. Макс, целуя ее, шепча что-то ласковое, вспоминал труп Сераковского, раскачивающийся в петле под летним, жарким солнцем.

Отъезд пришлось отложить. В подполье возобладали, как их называли, «красные», во главе с Калиновским и Далевским, те, кто отказывался прекращать войну против империи. Макс остался в Польше, его назначили главой группы террора. Теперь они убивали не только русских. Из Варшавы, от руководителей восстания, пришло ясное распоряжение:

– Все поляки, литовцы, белорусы и украинцы, сотрудничающие с царскими войсками, или чиновниками, предатели дела освобождения нашей страны и подлежат смертной казни.

Макс перерезал горло учителям гимназий, расстреливал ксендзов, жег имения и церкви. Он приходил в Вильно и ночевал у пани Аполлонии. Девушка хлопотала над Максом, приводила в порядок его одежду, собирала для него провизию. Волк только улыбался: «Скоро мы уедем, милая. Помогу твоему брату, другим товарищам, и уедем». Она мелко, покорно кивала, и на прощание всегда целовала ему руку.