Чтение онлайн

Он шел домой по узким, усаженным магнолиями улицам, пробираясь через разряженную толпу. Сухопутные сражения происходили далеко от Чарльстона, город был в тылу, но здесь было много моряков. Северяне всю осень и зиму пытались обстреливать порт с океана, многие дома были разрушены. Сальвадор прислушивался к разговорам на улице. Иногда там можно было узнать важные вещи. Он вспомнил, как две недели назад уловил, в одной из кофеен, тихий голос какого-то капитана:

– Я вам говорю, лейтенант, «Ханли» еще атакует северные корабли.

– Она два раза тонула, - скептически заметил его собеседник, - в последний раз со своим создателем на борту. Тридцать человек погибло. Думаю, должно быть понятно, что подводные лодки, просто очередной сумасшедший прожект. Даже северяне от них отказались.

– Не отказались, - буркнул капитан: «Мы «Ханли» два раза поднимали, и я вам обещаю, она выйдет в море. Я сам буду на борту».

– Надо предупредить, - решил Сальвадор. На следующий день он пошел в порт и долго разглядывал дымки на горизонте. Паровые фрегаты северян заперли гавань Чарльстона. Все побережье юга было блокировано военными эскадрами.

– Господи, - устало попросил Александр, - пусть война закончится. Мы за правое дело стоим, но ведь в каждой семье кого-то потеряли. Брат на брата поднялся, сын на отца…

– Приедет Странница, со своими сведениями, и тогда все новости на север передам, - он подошел к своему изящному особняку. До войны Сальвадор занимался финансами штата, был государственным чиновником, но с началом сражений подал в отставку, ссылаясь на здоровье. Здоровье у Александра было отменное. В Вашингтоне ему велели не рисковать. Оставаясь на своем посту, он бы, не смог управлять разведывательной сетью на юге.

Он жил тихо, руководил общиной, готовил мальчиков к бар-мицве. Их раввин умер в начале войны. С тех пор в синагоге Кахаль Кадош Бейт Элохим они справлялись сами.

– После войны и наймем раввина, - Сальвадор постоял у калитки, вдыхая тяжелый, сладкий запах цветов. С востока, с моря, доносились пушечные залпы. Фрегаты северян опять начали обстреливать порт. Улица была тихой, пустынной, Сальвадор жил на окраине. Он усмехнулся:

– Хоть этого рава Горовица увижу. Бабушка мне рассказывала, как миссис Горовиц на аукционе продавали. Она потом у бабушки жила, пока на север не уехала.

Он курил, сидя на кованой скамейке в саду:

– Приедет Бет, все ей и скажу. Незачем тянуть. Если я ей, хоть немного, по душе…, Война, вдруг меня арестуют. Или ее, - Сальвадор похолодел. Он должен был называть Бет Странницей, и называл, но в последний год, когда он начал видеть ее во снах, он все чаще улыбался и говорил: «Бет».

– Странница, Странник…, - Сальвадор стряхнул пепел: «Майор Горовиц романтик в душе, как бы он это ни скрывал».

Странник, курьер с глубокого юга, тоже не сегодня-завтра должен был навестить Чарльстон.

– Бет знает, где его искать, - вспомнил Сальвадор, - если со мной что-то случится. Ерунда, что может произойти? Три года война идет. Никто меня ни в чем не подозревал за это время. И все равно, Французский Квартал, гугенотская церковь, третий ряд слева, утренняя месса. Пароль: «Это, кажется, единственная гугенотская церковь на юге?». Отзыв: «И во всей стране». Но все будет спокойно, конечно. Передадут мне сведения и разъедутся. Еще этот рав Горовиц…, - Сальвадор поднялся и достал из кармана костюма ключи от парадной двери: «Толедано о нем позаботится, жених его дочери. Снимет ему апартаменты, с кухней, приставит к нему рабов».

У калитки Сальвадор увидел огонек папиросы. Невысокий, легкий мужчина в скромном, но хорошем костюме, курил, привалившись к ограде. У его ног стоял элегантный саквояж. Он снял мягкую шляпу, под ней была кипа. Гость протянул Сальвадору крепкую руку. Каштановая борода была красиво подстрижена, глаза у мужчины были серо-синие, пристальные.

– Здравствуйте, - смешливо сказал мужчина, - магнолии у вас, в Чарльстоне, хороши.

– Они не все еще зацвели, - отозвался Сальвадор, отвечая на рукопожатие: «У него мозоли, от пера, - понял Александр, - журналист, или учитель. Акцент у него южный. Тоже еврей, надо же».

– Я Кормщик, - Сальвадор, как всегда, представляясь тем агентам, которых он еще не знал, улыбнулся.

– Странник, - поклонился мужчина. Сальвадор похлопал его по плечу: «Добро пожаловать в Чарльстон, я вас ждал». Он оглядел безлюдную улицу. Открыв дверь, Александр пропустил Странника в переднюю. Он чиркнул спичкой, зажигая свечи.

Гостиная у Сальвадора была уютной, но с тем легким налетом заброшенности, что появляется в нежилых комнатах. Персидский ковер был чистым, на крышке палисандрового дерева фортепиано не было заметно пыли, серебряные подсвечники блестели.

Джошуа, лежал на диване, закинув руки за голову: «Видно, что он холостяк. Видно, что дети не возятся на ковре, не рисуют на столе. Видно, что сюда заходят раз в неделю, а то и реже. У меня, - мужчина вздохнул, - тоже так. А мне уже двадцать семь».

Он сразу сказал Александру, что нет смысла открывать гостевую спальню. Они сидели в столовой, за кофе, трепетали огоньки свечей. Сальвадор нахмурился: «Я понимаю, оставаться у меня не стоит, вы на постоялый двор пойдете…, Но так не принято, Странник. Дорога долгая, вы устали».

Скрывать свое имя было совершенно бессмысленно. Все равно Сальвадор увидел бы его в синагоге. Майор Горовиц разрешил Джошуа сказать, кто он такой.

– Кормщик, - Джошуа сидел над рядами цифр, вчитываясь в распоряжение кузена, - руководит нашей разведывательной сетью на юге. Ты к нему еще не ездил, заодно познакомитесь. Потом, Джошуа, жду тебя в Вашингтоне. У нас открывают новое военное кладбище. Я договорился, чтобы в столицу привезли гробы из Ньюпорта. Ты будешь вести церемонию. Не рискуй при переходе линии фронта, пожалуйста. Воспользуйся теми документами, что тебе выдали и южане и северяне.

Джошуа усмехнулся, открыв шкатулку. У него действительно было два письма, от командующего северным гарнизоном в Новом Орлеане и от штаба конфедератов в Ричмонде. В обеих бумагах предписывалось оказывать раву Горовицу, как человеку, исполняющему религиозную миссию и несущему слово Господне, всяческое содействие.

Писали бумаги люди, принадлежавшие к епископальной церкви. Джошуа в них выходил кем-то вроде пастора.

– Но жаловаться не приходится, - задумчиво сказал рав Горовиц, разглядывая печати, - эти документы мне очень помогают.