Визионер
Шрифт:
– Всё одно – нам не по карману.
– Крути уже давай.
Дворники сняли навесные замки с обеих сторон железной роллеты и начали вращать ручки подъёмного механизма. С противным скрипом ставня поехала вверх, открывая витрину, за которой плавали в аквариумах снулые рыбины. Рядом на песке сидела восковая русалка с зелёными волосами, держа перед собой огромного камчатского краба.
– Ишь, рыб показывают, – снова заворчал Петрович. – И чего на них смотреть?
– Красивые, – отозвался Михалыч. – Нерка вон какая румяная. И вкусная, поди.
Смотрел Михалыч при этом на восковые русалочьи прелести, едва прикрытые клешнями.
Так, переговариваясь, дворники открыли ещё три витрины – с дичью, сырами и сладостями. Пятая далась тяжелее всего: на середине механизм заело. Но в итоге последняя роллета всё-таки уехала вверх, явив за собой летнюю беседку, увитую ненастоящей зеленью. Внутри, окружённая корзинами с яблоками, гранатами и тыквами, сидела барышня в голубом платье и жёлтой шляпке, с раскрытой книгой на коленях. Вид у барышни был слегка томный – как будто она только что перепробовала как минимум половину фруктов.
– Ну, всё, – удовлетворённо отметил Петрович. – Ты вечером сало не забудь. Не могу этот скрип больше слушать.
– Ага, – отозвался Михалыч, рассматривая барышню. – Кажись, не было её вчера.
– Ну, значит, Гор Горыч приказал поставить. Пойдём уже.
– Зина? – раздался вдруг сзади жуткий шёпот.
Дворники обернулись. За ними стоял огромный человек с лысым черепом, кривым носом и в жёлтом пальто. Глаза у мужчины были совершенно безумные.
– Святый боже! – вскрикнул Михалыч и суеверно сложил пальцы пирамидкой. – Нечисть явилась!
– Зина! – завыл сумасшедший и кинулся к витрине. – Зина!
– Бесами одержимый, – в ужасе прошептал Петрович и тоже сложил пальцы.
Лысый тем временем, продолжая завывать, начал бросаться на витрину. Она опасно задрожала. А сумасшедший вдруг сложил правую руку в кулак и ударил. Раз, второй…
– Куда! – запоздало бросился к нему Петрович, а за ним и Михалыч. – Стекло, чтоб тебя, скотина, не трожь!
Гигантское стекло треснуло и с неуместно весёлым звоном рухнуло вниз, разбиваясь на маленькие осколки. Под светом фонаря они блестели и переливались гораздо ярче и красивее, чем обледеневшие булыжники.
(Жертва № 11. Константин Коровин, «Портрет хористки»)
Шестнадцать… Семнадцать… Восемнадцать. Всё. Дрожь в руках стала невыносимой, и Митя рухнул на пол, пытаясь отдышаться и прийти в себя.
Восемнадцать отжиманий. Прямо мировой рекорд. Хоть сейчас на Олимпиаду.
Дмитрий полежал ещё минуту и направился в душ. Ничего, несколько недель, и форма восстановится. А шрамы… Сыщик извернулся, пытаясь рассмотреть в зеркале исполосованную спину. Бог с ними. Было бы хуже, если бы спереди посекло. А на спину кто смотреть будет?
Но Соне, конечно, в таком виде показываться пока нельзя. Худой, одежда висит как на вешалке, сил нет даже гирю несколько раз поднять. Хорошо, что Ламарк разрешил побыть дома, восстановиться.
– Митрий Саныч, завтрак готов! – донеслось с кухни.
Прислуга Даша, увидев нанимателя после выхода из больницы, только сокрушённо всплеснула руками и принялась деятельно хлопотать, не принимая никаких возражений. Теперь она приходила каждое утро – готовила еду, стирала, наводила порядок, бегала за лекарствами… И Митя был ей благодарен, понимая, что сам вряд ли бы справился.
Готовила Даша просто, но сытно. Вот и сейчас она поставила перед Митей тарелку с дымящейся кашей и стопку блинов.
– Газет ещё свежих прихватила, – сообщила служанка и, потупив глаза, добавила: – А кофий опять убежал, не уследила.
Кофий прислуга считала варварским питьём и каждый раз то проливала, то просыпала, то не могла по уму сварить. Митя подозревал, что все эти происшествия носили не случайный характер.
– Спасибо, Дарья. Значит, снова чаю попью.
Митя схватил блин, пододвинул к себе газету и замер. На первой полосе «Московского листка» смотрел с фотографии Язвицкий в наручниках. Гигантские буквы занимали почти треть страницы: «ВИЗИОНЕР ПОЙМАН! ДУШЕГУБ ВО ВСЁМ ПРИЗНАЛСЯ!» Дмитрий бросил взгляд в конец статьи, где стояло имя автора. «Щегол». Ну разумеется. Уже знакомый проныра журналист Чижов. Его стиль.
В заметке Щегол, прибегая к живописным метафорам и неуместной патетике, в красках описал сцену обнаружения последней жертвы в витрине магазина «Елисеевский» и драматическое задержание Язвицкого на месте преступления:
«…душегуб, державший в страхе Москву весь текущий год, уже сознался в причастности к убийству натурщицы Зинаиды Плещеевой, с которой состоял в любовной связи. Какой трагичный конец! Юная прелестная дева доверилась жестокому негодяю, который не только похитил её наивное сердце, но и забрал полную надежд и мечтаний жизнь. Сейчас преступник даёт признательные показания по обстоятельствам смерти других жертв. Убеждён, что вскоре мы узнаем все страшные подробности этой чудовищной истории.
Но один факт нам, мои дорогие читатели, сейчас ясен со всей очевидностью. Без деятельного вмешательства столичного следователя, полковника В. Ю. Жилкина, эта цепочка омерзительных убийств могла бы тянуться ещё долго, и десятки юных дев стали бы жертвой ужасного маниака.
Теперь же москвичи могут, наконец, вздохнуть спокойно и заняться праздничными приготовлениями к грядущему Рождеству. Кстати, в магазине Елисеева нынче открыта прелестная выставка сезонных овощей и фруктов, а скидки на амурскую паюсную икру…»
Митя доел и отложил газету. Что ж, в таланте Чижову не откажешь. Написано омерзительно, но бодро. Даже аппетит никуда не делся. Статья, как ни странно, не вызвала у сыщика сильных эмоций. После разговора с Жилкиным задержание Владимира выглядело очевидным шагом. Да, Зину полковник не смог сберечь, но наверняка выкрутится. Спишет на случайные потери. Главное – душегуб задержан на месте, да ещё и сознался. Молодец, Владислав Юрьевич. Дело закрыто.
– Митрий Саныч, вы закончили? Вам доктор моцион назначил, помните? Так что одевайтесь потеплее и идите на прогулку. Погоды нынче хорошие. А я тут приберу пока.
Даша обмотала ему шею тёплым шарфом, всунула перчатки и трость. К этому аксессуару Митя за последние дни даже как-то привык. Не то чтобы сыщик гулял как франт – лёгким шагом, небрежно помахивая тросточкой. Но и не плёлся уже как старик, опираясь на костыль. Странное, наверное, со стороны было зрелище – идёт человек, вроде и молодой, но очень неспешно шагает, слегка прихрамывая. Ноги от долгого лежания почему-то одряхлели сильнее всего.
«Весной надо будет начать бегать по утрам, – подумал Митя. – А, собственно, почему весной? Зачем тянуть? С нового года и начну».