Чтение онлайн

— Это… это временно! Правильные зелья и через пол года, максимум год буду летать как раньше! Даже лучше!

— Не сомневаюсь. Ну а пока не отросли — будешь прыгать. Ноги у тебя есть? Мышцы есть? Значит, можешь прыгать. Давай.

— Но это унизительно! — он распушил перья от возмущения и стал похож на взъерошенный серый шар. — Я же не курица какая-нибудь! Не воробей подзаборный! Я — разумная химера с богатым внутренним миром!

— Сизый.

— Чё?

— Помнишь ту ушастенькую у ворот? Которая криомантией владеет?

Он насторожился.

— Ну… помню. И чё?

— Так вот. Если ты сейчас не начнёшь прыгать, я её соблазню. Специально. Из принципа. И когда она будет делать всё, что я попрошу — а она будет — я попрошу её каждую ночь подмораживать одному наглому голубю задницу. Не сильно. Чисто, чтобы примерзал к подоконнику до утра.

Сизый побледнел.

— Ты бы не стал…

— Не стал бы что? Соблазнять красивую женщину? — я усмехнулся. — Сизый, я это делал сотни раз. Мне даже стараться не придётся. Пара комплиментов, пара взглядов, и через неделю она будет смотреть на меня взглядом влюбленной кошки. А ты будешь каждое утро отдирать перья от обледеневшего камня.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его птичьих мозгах бешено крутятся мысли. Вчерашняя сцена у ворот. Взгляды Серафимы. Моя самодовольная рожа.

— Это… это шантаж!

— Это мотивация. Прыгай!

Он набрал воздуха, явно готовясь выдать очередную тираду о несправедливости мироздания и попранных правах конкретной одной беззащитной химеры, но встретился со мной взглядом и передумал. Что-то в моих глазах подсказало ему, что я не шучу. Совсем.

— Ненавижу тебя, — сообщил он мрачно и подпрыгнул.

Невысоко. Сантиметров на десять, не больше. Приземлился, покачнулся, едва не завалился набок.

— Это что было? — спросил я, продолжая разминку.

— Прыжок!

— Это было оскорбление самого понятия «прыжка». Моя покойная бабушка прыгала выше. А она последние десять лет жизни не вставала с кровати.

— У тебя бабушка была?

— У всех бабушки были. Прыгай нормально. Выше. Резче. Как будто от этого зависит твоя жизнь.

Он прыгнул ещё раз. Чуть лучше, но всё равно жалко.

— Сорок восемь осталось, — сказал я.

— Сорок восемь?! Ты чё, реально считаешь?! Каждый?!

— Пятьдесят восемь. Будешь спорить — добавлю ещё двадцать.

Сизый выругался. Длинно, витиевато, с такими оборотами, что я даже присвистнул про себя от уважения. Но потом начал прыгать по-настоящему.

Я же перешёл от разминки к серьёзным упражнениям. Базовые ката из карате, которые вбивал в себя двадцать лет в прошлой жизни. Удары, блоки, уходы. Резкие, хлёсткие движения, от которых воздух свистел и туман закручивался маленькими водоворотами. Полный контроль над каждой мышцей, над каждым суставом. Не показуха для зрителей, а работа — тяжёлая, монотонная, необходимая.

Тело слушалось всё лучше. Месяц назад оно было как новый костюм — вроде твой, но сидит неловко, жмёт в плечах и не даёт свободно двигаться. Теперь костюм начинал обминаться. Рефлексы из прошлой жизни находили дорогу через новые нервные пути, мышечная память просыпалась, и с каждым днём разрыв между тем, что я знал, и тем, что мог сделать, становился всё меньше.

Ещё полгода таких тренировок — и я выжму из этого молодого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое. Семнадцать лет, никаких старых травм, быстрые рефлексы. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и каждое утро начиналось с переклички болячек — колено ноет, поясница стреляет, плечо не хочет подниматься выше уха.

Здесь ничего этого не было. Чистый лист. Машина, которую нужно только правильно настроить.

Сизый прыгал рядом. Сначала неохотно, с перерывами на жалобы, проклятия и пространные рассуждения о том, что в цивилизованном обществе так с разумными существами не обращаются. Потом втянулся и начал стараться по-настоящему. Прыжки стали выше, чётче, ритмичнее.

— Тридцать! — крикнул он, приземляясь. — Тридцать, мать твою! Половина!

— Двадцать девять, — поправил я, не прерывая ката. — Один не засчитан. Ты еле оторвался от земли, так что это был не прыжок, а скорее предсмертная судорога.

— Да ты гонишь!

— Накинем ещё десяточку…

— За что?!

— За «гонишь». Ещё слово?

Он заткнулся с видом человека, которому только что плюнули в душу, и продолжил прыгать молча. Только сопел и иногда бормотал что-то неразборчивое — судя по интонациям, проклятия в мой адрес.

К тому моменту, когда Сизый доскакал свои пятьдесят прыжков, небо посерело и начало светлеть. Туман поредел, и двор уже не выглядел как декорация к истории о призраках — теперь он выглядел просто как обшарпанный двор с потрескавшимися плитами и фонтаном, в котором вместо воды была какая-то зеленоватая жижа.

После прыжков я погонял его по кругу — бег на месте, приседания, махи крыльями. Сизый матерился, хрипел, грозился сдохнуть и явиться мне в кошмарах, но делал. Я в это время отрабатывал ката, и мы оба старательно делали вид, что не замечаем друг друга.

Холод отступил. По спине стекал пот, мышцы гудели, и в голове была та особая пустота, которая приходит только от хорошей нагрузки. Никаких мыслей, никаких планов. Только движение и ритм дыхания.

— Всё! — Сизый рухнул на булыжник, раскинув крылья. Грудь ходила ходуном, клюв открыт, глаза закатились. — Сотня приседаний! Готово! Теперь просто дай мне сдохнуть свободным голубем!

— Молодец, — сказал я, не останавливаясь. — Теперь отжимания.

Он лежал неподвижно. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Чё?

— Отжимания. Двадцать раз.

— Братан, — голос был такой, будто я предложил ему прыгнуть в вулкан, — ты видел мои руки? Вот эти вот?

Он поднял крыло и продемонстрировал ладонь — подростковую, с тонкими пальцами, которые росли там, где у обычных птиц был бы сгиб крыла.

— Вижу. И что?

— Они размером с грецкий орех! Как я на них отжиматься буду?! Они же сломаются!

— Не сломаются. Ты химера, а не цыплёнок. Давай.

— Это физически невозможно! Мой вес! Мои пропорции! Это противоречит законам!

— Каким ещё законам?

— Всем! Которые есть!

Он уставился на меня с выражением, которое должно было означать праведный гнев, но больше напоминало обиженного ребёнка, у которого отобрали конфету и дали взамен варёную морковку.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он с чувством. — Реально ненавижу. Всей своей птичьей душой. Если она у меня есть.