Чтение онлайн

– Доченька, надо потерпеть. Ведь выпускной класс. Нель– зя тебе сейчас срываться. Недолго ведь осталось!

Наедине с матерью можно было забыть, что ты дочь Рэда Бешеного, и ручейки побежали по щекам сами собой. А вслед за слезами на нее обрушилась головная боль. Среди всех жалостей мамина жалость была самой пронизывающей и едва переносимой. От нее по-настоящему ехала крыша. Зато и силы таяли, как снег на майском солнышке.

– Гута! – донесся в прихожую рев отца. – Кто притащил– ся?

Головная боль сразу уменьшилась – мамина жалость теперь разделилась надвое.

В гостиной звякали стаканы и бурчали мужские голоса. Языки говорящих со словами справлялись еле-еле.

– Кто там у него? – спросила Мария, заранее зная ответ.

– Гуталин. Чуть ли не с утра заявился. И не выгнать ни– как. Веточки корявые, сидят и сидят! Вторую бутылку прикан– чивают.

Гуталин – это было чулково. В присутствии Гуталина пап– ка обычно смягчался. С Гуталином они всегда вспоминали прош– лое – как папка таскал хабар из Зоны, а Гуталин его обратно затаскивал. Или как вместе били морду очередной жабе… Пап– ка обзывал их совместные посиделки-воспоминания словесным онанизмом. А жабами обзывал тех, кого ненавидел. Из года в год жаб в городе становилось все больше. Ясен перец, мама жабой не была, мама была просто Гутой. Иногда – все реже и реже – как бы ласточкой. А она, Мария, так и осталась Мар– тышкой. «Мартышка ты моя!.. Мартышечка ты этакая!..» Инте– ресно, а как он называет ночью тетку Дину?

Мария вздохнула.

– Ничего, дочка! – Мать ласково погладила ее по макуш– ке. – Все перемелется – мука будет…

– Гута! – опять взревел папка. – Кто там у тебя?

А Гуталин сказал заплетающимся языком:

– Стервятник Барбридж с того света явился… Хватит орать! Надо будет, зайдут, познакомятся. Давай-ка лучше еще по два пальца. За нынешнюю Зону…

– Нет, Гуталин, за нынешнюю Зону я пить не буду. Нынеш– няя Зона у меня вот где…

Мария сделала усилие, чтобы перестать их слышать.

– Иди-ка умойся! – Мать принялась командовать. – И за стол!

Мария пошла умываться, потому что зайти в гостиную с зареванным лицом значило вызвать у папки очередной взрыв бе– шенства. Он уже не раз ходил разбираться с дочкиными учите– лями и одноклассниками. А потом матери приходилось перево– дить Марию в другую школу.

Выйдя из ванной, она в гостиную все-таки заглянула.

– Ой, вот и школьница моя! – обрадовался папка. Тут же посадил ее к себе на колени, прижал к груди. – Здравствуй, Мартышечка моя!

Конопатое лицо его расцвело в улыбке.

Сидеть на коленях у папки было чулково. Как в детстве. От папкиных ласк не ехала крыша. Вот только в последнее вре– мя как бы изрядно стал донимать запах алкоголя. Впрочем, ра– ди папкиного хорошего настроения стоило потерпеть. И, терпя, она потерлась носом о его небритую щеку.

– У-у, колючки!

Интересно, а тетку Дину он тоже сажает к себе на колени и она тоже говорит ему: «У-у, колючки!»?

– Здравствуй, Мария! – Гуталин справился с приветствием не без труда. – Ты все хорошеешь, девочка!.. Пожалуй, и я на днях в Зону схожу. Попрошу, чтобы она сделала из меня насто– ящего африканца. А то – ни то ни се. Мулат, он и есть мулат!

– Сходи, сходи, – сказал папка. – Хорошим станешь афри– канцем. Настоящим… Черным и мертвым.

– Смейся, смейся, – сказал Гуталин. – Расист! Давай еще…

Папка нацедил в стаканы на два пальца, поднял Марию со своих колен, нежно шлепнул по заднице:

– Ну, иди поешь. Проголодалась, наверное.

Мария хотела было сказать, что заходила к Дине Барб– ридж. Но не стала. Папка не любил, когда о тетке Дине упоми– нал кто-либо еще, кроме него. А сам он тетку Дину как бы всегда ругал. Наверное, подозревал, что ее подблузочным пей– зажем любуются и другие мужики, но поделать с этим ничего не мог.

– А что касается дороги к Кувыркающейся горе, Гуталин, я думаю, что идти надо вовсе не через кладбище. К Кувыркаю– щейся горе идти надо…

Мария отключилась от их разговора и вышла. Мать уже хлопотала в столовой, усадила дочку в мужнино кресло, поста– вила на стол хлебницу и тарелки, принесла кастрюлю. Запахло луковым супом. Потом мать села напротив, смотрела, как дочка ест. И Марии вдруг подумалось, что матери очень не хватает второго ребенка. Нормального. Или двоих нормальных. Или тро– их… Впрочем, тут она матери ничем помочь не могла – так далеко ее возможности не распространялись.

– Перестань смотреть мне в рот! Пожалуйста…

– Ой, прости! – Мать смутилась.

– Дед давно пришел?

Гута вздрогнула всем телом, отвела глаза. Мария помор– щилась: сколько уж лет прошло, а мать никак не может привык– нуть к дочкиным способностям. И не привыкнет, скорее всего. Потому что не хочет привыкать. Потому что изо всех сил своих дамских делает вид, будто у нее круто нормальная семья. Куда как нормальная!.. Муж – бывший сталкер. Свекор – бывший труп. И дочь – выродок. Только не бывший – вот в чем весь облом…

2. ГУТА ШУХАРТ, 25 ЛЕТ, ЗАМУЖЕМ, ДОМОХОЗЯЙКА

Гута не находила себе места.

Все дела были давным-давно переделаны. Любимое Рэдом домашнее платье, ярко-синее, с большим вырезом, повешено на дверцу шкафа. Белье выстирано, высушено и выглажено. Ужин приготовлен и частично съеден. Посуда перемыта, а в доме все блестит, словно в хирургическом кабинете Мясника.

Из гостиной доносились привычные недовольные голоса. Там – как всегда шумно – выясняли сбои отношения разводивши– еся Дотти и Дон Миллеры. Они разводились уже третью неделю, и Гута с интересом наблюдала за этим захватывающим процес– сом, третью неделю гадая, останется ли миссис Миллер с мужем или все-таки уйдет к лысому владельцу парикмахерской.

Но сегодня – хотя Дон уже поклялся жене, что навсегда бросил Ангелику Краузе, – судьба Дотти Гуту не захватывала. Переживания Ангелики ее сегодня тоже не трогали. Поэтому она зашла в гостиную, выключила телевизор и поднялась по ближней лестнице наверх.

Молчавшая весь день Мартышка, так и не дождавшись от– цовской рыбы, посапывала, подложив скрюченную мохнатую лапку под заросшую грубой шерстью головку. На бурой звериной мор– дочке застыла горькая гримаска: Мартышке снились плохие сны. Хорошие сны снились ей только в те ночи, когда отец был с семьей. Мартышка, правда, никогда не рассказывала Гуте о своих снах, но – если отец ночевал дома – дочкина мордочка переставала быть звериной: животные не улыбаются. А в пос– леднее время дочь постоянно напоминала Гуте зверька. Говори– ла она все реже и реже, и развлечения ее совершенно переста– ли быть похожими на игры. Да и развлечениями ли они были?..

Гута вздохнула, подняла с пола раскрытую книжку – дочь часто засыпала с какой-нибудь книжкой, – поправила свесивше– еся с кровати одеяло и выключила ночник. Мартышка по-детски зачмокала, но не проснулась. А может быть, проснулась и зач– мокала. Кто ее теперь разберет!..

Выйдя из детской, Гута заглянула в комнату к папане, включила свет. Папаня неподвижно сидел перед окном. То ли смотрел на мерцающие за стеклом звезды, то ли разговаривал с потусторонним миром. Гутино внимание ему не требовалось. Как и всегда – после смерти. В живые-то времена он и по заднице мог шлепнуть. Или за грудь ущипнуть. А потом посмеивался над свирепеющим от ревности Рэдом… Боже, как же давно эта бы– ло! Словно и не с нею вовсе… Теперь в невесткиных заботах папаня не нуждался, но она все-таки застелила ему постель. Как вчера, позавчера и неделю назад. А завтра утром уберет несмятые простыни в шкаф. Как вчера, позавчера и неделю на– зад…