ВРЕМЯ УЧЕНИКОВ 1
Шрифт:
В новой школе выяснилось, что облом Марию ничему не на– учил. Дальше было еще хуже. Она больше не пыталась помогать одноклассникам, однако слух о ней уже разнесся среди хар– монтских школьников. Нет, ее не трогали. Потому что боялись. Но и не любили. Боялись они ее, ясен перец, правильно. И ес– ли дядя Дик не ошибается в природе людей – а с какой стати ему ошибаться? – то и не любили правильно. К счастью, от их нелюбви до поры до времени ей было ни жарко ни холодно. Во всяком случае, не ехала крыша, как от жалости. А когда нелю– бовь начинала превращаться в ненависть, Мария убеждалась, что эта ненависть рождает в ней силы.
Она пошла в школу в тот самый год, когда из заросшей шерстью Мартышки превратилась в девочку. Сегодня, через семь лет, она уже находилась в выпускном классе. И парни, учивши– еся рядом, были на два года старше ее. Ей давалась не только учеба. Она клево танцевала, чулково пела и не менее круто рисовала. Ее артистическими способностями пользовались на школьных праздниках. Она научилась устраивать великолепные приколы. Тем не менее это не сделало ее в школе своею. Даже среди парней. Не помогло и раннее развитие. А ведь тут было чем похвастаться! В пятнадцать лет большинство ее ровесниц все еще были гадкими утятами – этакие дурнушки с острыми локтями и коленками, – а она уже превратилась в девушку с красивым личиком и прекрасной фигурой. Не зря же отец час– тенько шлепает ее по заднице!..
Впрочем, и без его шлепков она давно знала, что привле– кательна, – не раз слышала, как парни базарили о ней в мужской компании. И вдали от «этой штучки Шухарт» вовсю хвастались друг перед другом своими подвигами. Все они уже не раз и не два трахали ее, и, если верить их подробным рассказам, «эта штучка Шухарт в свои пятнадцать лет – как бы давалка, каких мало». А если обдолбается травой, то и вообще полный отпад.
Оставалось реализовать собственные великолепные способ– ности на практике. И не далее как три дня назад, воодушев– ленная мальчишеской болтовней, Мария решила приступить к откровенному обольщению.
Она сидела в комнате отдыха, обновляя плакатик, с кото– рым школьники собирали пожертвования для детей бывших обита– телей Чумного квартала. А за стеной четверо ее одноклассни– ков базарили о том, которая из девчонок круче на матрасе. По всему выходило, что самая крутая – Мария Шухарт. И не удиви– тельно – ведь с такими-то буферюгами без насисьника ходит. Ясен перец, парни быстро распалили друг друга. Тут она и явилась пред их изумленные физиономии. Быстренько скинула футболку, потянулась, посмотрела призывно, облизала подкрашенные губы… Боже, как этих несчастных болтунов пе– редернуло! Словно они увидели перед собой старую каргу с об– висшими наволочками вместо полноценных грудей!..
Возможно, ей не надо было являться перед ними, когда их было четверо. Но если бы к ним в класс ввалилась подобным образом любая другая девчонка, их бы не передерну– ло…
Что ж, и боги делают выводы из своих ошибок. Сегодня после занятий она дождалась, пока остался один-одинешенек Альберт Кингсли. Семнадцатилетний Берт был еще как бы тот тормоз, от него рыдали все учителя, весь класс и весь район.
На этот раз Мария решила действовать без явлений, вжи– вую, и не стала предлагаться Берту напролом. Проконсультиро– валась вчера у матери, как вести себя девушке в подобных си– туациях. Гута даже обрадовалась: кажется, дочке кто-то нра– вится…
Выбранная тактика оказалась верной. Крыша у Кингсли по– ехала легко, он быстро завелся, сначала пытался забить стре– лочку, а потоми вовсе стал звать к себе домой. Предки урыли пахать, так что, если тебя, Шухарт, это как бы обламывает, никто и не узнает, что ты у меня заторчала… Она согласи– лась: раз уж экспериментировать, так до самого конца… Жаль, не до самого конца поехала крыша у Берта. И по дороге этот тормоз вспомнил, с кем связался. Вот тут крыша у него поехала снова – теперь уже от испуга. Как он простебал Ма– рию! Оборотень – это еще самое мягкое слово, которое он себе позволил. Последней же фразой он ее и вовсе обломал: «Не прикидывайся, Шухарт, человеком! Не пролетит!» А потом испу– гался еще больше. Чуть в штаны не напустил…
Из-за этого испуга она его и не тронула. Впрочем, нет, не из-за испуга… Ведь если бы она его тронула, он бы ока– зался прав. Тогда бы она и впрямь как бы «прикидывалась че– ловеком». Поэтому лишь сказала:
– А страшно в оборотня стрелы-то метать… Да, Берти?
И ушла…
Мария снова вздохнула. Дед по-прежнему безостановочно тарахтел про своего Бога, Гута внимательно приглядывалась к дочери, в гостиной папка с Гуталином все еще пудрили друг другу мозги по поводу того, как надо было проходить ловушку, на которой гробанулся Пит Болячка.
– Не нравишься ты мне сегодня, Мария! – проговорила Гу– та.
– Спасибо за совет, дед! – сказала Мария (дед любил, когда она благодарила его) и проговорила: – Все нор– мально, мама, я уже успокоилась. Пойду к себе. И не жалей ты меня, ради всех святых! У меня голова раскалывается от вашей жалости.
Гута только рот распахнула. Да так и осталась стоять с распахнутым ртом, держа в побелевших пальцах тарелку с недо– еденной пиццей.
Алкогольные пары в гостиной сгустились – хоть топор ве– шай, – и потому Мария направилась к дальней лестнице. Мимо двери в гостиную пробралась, задержав дыхание и сделав все, чтобы папка с Гуталином ее не увидели. Пусть эти два тормоза играют в пьяные игры из своего прошлого. От их игр, по край– ней мере, никто не калечится и не умирает. Не то что в ее забавах с живыми куклами!.. Впрочем, наверное, она наговари– вает на себя. Тысячу фунтов, наговаривает! Ведь гибли же лю– ди и до того, как она стала засыпать в сказки!
Она заглянула в комнату к деду. Дед гранитной глыбой сидел у стола, смотрел в распахнутое настежь окно. Там, вда– ли, над крышами домов, над деревьями, над проводами высоко– вольтной линии электропередач, светилась розовым верхушка полусферы – граница закрывшейся от людей Зоны. С того дня, как она закрылась («заблокировалась», говорит дядя Дик), Ма– рии перестали сниться ее любимые сны.
Мария подошла к деду, коснулась рукой холодного плеча. Дед начал разворачивать башню, чтобы посмотреть на внучку, но этого пришлось бы ждать минут пять, не меньше, – тело де– да было гораздо более медленным, чем его мысли. Мария ждать не стала. Захочется с ним поговорить, она сможет это сделать и из своей комнаты. Первым же дед разговора не начинал никогда.
В детской была жарень – мать забыла опустить жалюзи, и майское солнце уже успело нагреть комнату. Мария включила кондиционер, скинула джинсы и футболку и, оставшись в одних трусиках, посмотрела на себя в зеркало. Нет, парни правы. Классная телка! Во всяком случае, покруче Дины Барбридж. Мо– жет, надо носить блузку с глубоким вырезом да почаще наги– баться?.. Блузки с вырезом не было, и она просто нагнулась перед зеркалом. Так было еще круче, и, повеселевшая, Мария плюхнулась на кровать.
Раньше она думала, что, если станет как бы совсем пло– хо, можно будет удрать из города. Податься, например, в За– горье. Или и вовсе в Европу умотать. Для нее-то, Марии Шу– харт, закон об эмиграции – не помеха. Попробовали бы ее за– держать!..
Но два года назад ее бывший класс (вернее, один из быв– ших) отправился на экскурсию. Поехали в провинциальную сто– лицу королевства. Все чин-чинарем, под крышей из двух «мер– седесов» с ооновцами (вернее, под присмотром, чтобы никто не вздумал сбежать, ищи потом ребенка в чужом городе). Школьни– ки узнали, как живут люди в нормальном городе. Но сделали они это без Марии Шухарт. Потому что Мария Шухарт заорала от жуткой боли, едва автобус выехал из Хармонта. Пришлось оо– новцам и учителю останавливать автобус, вызывать «скорую», звонить Шухартам домой. Слава Иисусу, папка тут же примчался на «лендровере» и не дал положить дочку в больницу…