Чтение онлайн

Казалось бы, ничего особенного. Но каждый раз, просыпаясь после очередного такого сна, он ощущает в глубине души странное шевеление, смутно напоминающее укоры совести.

Конечно, он был пьян. Конечно, Павлик сам виноват: приперся к нему посреди ночи, поднял с постели, наобещал с три короба: поехали, у меня бабки есть, посидим тут у кореша одного — он в детском саду сторожем — выпьем, то да се! А там кто его спровоцировал?! Тоже Павлик: вышел в туалет, а вернувшись, давай нашептывать: «Я у завхоза в кабинете того набрал, сего набрал: мыла, порошка, лампочек, посуды. Пойдем, поможешь в узел сложить. В ларьке где-нибудь скинем, еще спирта возьмем».

Он и пошел. Помог. И тоже набрал что под руку подвернулось. Ну и как он мог пройти мимо стоящего в шкафу нового в упаковке пылесоса «Свитязь» — самого ценного из всего, что можно было украсть? Взял да и вынес по-тихому: спрятал в сугробе. А как домой пошли, откопал. С этим пылесосом их и повязали.

Потом на предварительном Курочкин, дурак, все, как было, следаку рассказал и на него, Санька, пылесос повесил.

А его такой расклад не устраивал. Он и так уже на условке был, менты спали и во сне видели, как бы его посадить, — так он их достал. И никакая роль, кроме свидетельской, в этом деле ему не подходила.

Угрозы возымели действие, и запуганный корефан изменил свои показания. Но Саньку это все равно не помогло: через пару недель он попался на краже медных катушек с лифта, и ему по совокупности впаяли шесть лет.

По прежним его понятиям, в том, что он сделал, — нет ничего зазорного.

Просто ему очень не хотелось на зону, а Павлик, которому по первому заходу даже с пылесосом не дали больше двух лет условки, испугался и уперся, не захотел помочь товарищу, за что и пострадал.

Впрочем, какой он был ему товарищ. Лох и чмо. Но, может, все-таки не стоило с ним так круто. Ведь он его запугал до такой степени, что тот боялся даже на улицу выйти, а сразу после суда переехал в соседний район, где у него жила родня.

Теперь-то он может и придерживается мнения, что каждый сам должен отвечать за свои выкрутасы. А тогда… Тогда он считал иначе. Павлик был чмо, а чморей надо чморить.

Хотя вон Жирабас тоже, казалось бы, чмошник. Но с ним не то. Жирабас хоть и чудик, но он свой. Да он теперь, пожалуй что, и не чмо — тесное общение с Чопиком и братвой оказало на него благотворное влияние. И он Жирабаса никому и никогда в обиду не даст! Потому что он теперь борется за счастье всех людей; они с братвой, как говорит Серега, стоят на страже интересов спивающегося пролетариата, защищая тех, кто не может постоять за себя, от насилия и произвола несправедливого буржуазного общества.

Тех, кто слабее их… Это значит — и за таких, как Жирабас. Это значит — и за таких, как Паша-чмошник…

Выходит, смысл в том, чтобы защищать тех, кто слабее тебя, и делать из чморей и лохов нормальных пацанов, перековывая их по своей мерке, а не изгаляться над ними по беспределу!

Кстати, о Сереге. Раньше он и такие, как он, тоже были для Санька лохами и ботанами. Он откровенно презирал их и считал самыми никчемными людьми на свете. Когда его выгоняли из школы после избиения очередного ботаника, он смеялся директору в лицо.

В пятнадцать лет пить пиво и воровать по сараям и гаражам ему было гораздо интереснее, чем корпеть весь день над скучными, заумными учебниками. Зачем ему это? То ли дело, встать из-за парты и при всем классе сказать в лицо застукавшей тебя за списыванием годовой контрольной по химии училке:

— Как же мне охота врезать вам по очкам, Марьиванна!

Какой аффект! Какой (как там у Серого?) антураж! Училка в ярости орет, брызгая слюной:

— Пошел во-о-о-он!

Притихший класс восхищенно глядит на него во все глаза! Круто! И больше учиться не нужно! А зачем учиться-то? И так можно прожить.

Но это было раньше. В прежней мирной жизни. Началась война, и выяснилось, что Серега и другие умники — никакие не лохи, что знание — сила и без знания — никуда!

У Сереги два курса института; у Феди Шилова — пол-техникума, и они начальники! Даже Ермаков, у которого всего восемь классов образования, оказывается сплошь и рядом умнее Санька.

Он не хочет признаваться себе в этом, но они действительно на голову выше его. А он…

Да что говорить, если до знакомства с тем же Колесовым он понятия не имел о существовании таких вещей, как марксизм-спиртолитизм или проникающая радиация!

Задним умом он понимает, что нужно было учиться, и костит себя за свою леность, из-за которой не закончил даже восьмилетку в открытой у них на зоне школе для заключенных. Ну да теперь поздно. Теперь война. Некогда сидеть за учебниками. Дело надо делать, дело!..

— Саня, не спи! Зима приснится — замерзнешь! — насмешливый Серегин голос вывел Санька из состояния легкой задумчивости.

— Подъезжаем! — пояснил шепотом сидевший рядом Чопик.

Ударно-штурмовой запор в сопровождении набитого собровцами автозака въехал на территорию дачного поселка. Быстро отыскав нужную линию, Калян остановил машину у высоких железных ворот, за которыми виднелось массивное двухэтажное здание из белого силикатного кирпича, с мансардой, с большими зеркальными окнами в стеклопакетах.

— Ну, с Богом! — выдохнул Ермаков, вылезая из машины и проверяя экипировку своих бойцов. — По головам только не бейте! Интеллигенты все-таки! Вперед, ребята!

Пьяные в дым запойщики полезли через отделявший дачу от дороги забор. Проскочив мимо наполненного прозрачной водой мраморного бассейна и шикарного теннисного корта, приблизились к входным дверям. Краском рукою дал знак остановиться. Прислушались. Огляделись вокруг. Вдоль забора скользнули тени окружавших дачу собровцев.

Дождавшись, когда они закончат развертывание своих сил по периметру участка, чекисты, разбив стеклянные двери, с кольями и обрезками водопроводных труб ринулись вовнутрь дома.

Пробежали через холл, взлетели по широкой лестнице на второй этаж и всем скопом ввалились в большую, ярко освещенную гостиную.

В глаза бросился длинный изысканно сервированный шикарными закусками и дорогими марочными винами стол, блестящие позолотой венские стулья, множество людей в костюмах и при галстуках, сидящих за ломберным столом, играющих в шахматы, дымящих гаванскими сигарами, нюхающих кокаин и азартно спорящих о чем-то перед огромным, украшенным узорчатой кованой решеткой камином.

— Всем стоять, дрожать, бояться! Оружие, наркотики, деньги и ценности на стол! — закричал вырвавшийся вперед Санек. — Шаг влево, шаг вправо — считаю за побег, прыжок на месте — провокация. Мол-ча-а-ть!..

Солидные дяденьки в смокингах застыли кто где стоял, пораскрывав от удивления рты.

— Ну вот, допили! — пропищал кто-то из задних рядов. — Черти мерещатся…

— Щас зеленые собаки полетят, — поддакнул другой, наркоманский голосок.

— А в чем, собственно, дело, господа? — спросил, в недоумении разводя руками, интеллигентного вида очкастенький субъект, судя по всему, хозяин дома. — По какому, собственно, праву?!.