Чтение онлайн

— Товарищ председатель Губспиртчека, разрешите доложить! — звонко отбарабанил сразу оживившийся Сергей. — Бабушку оформили по полной. Вещдоки изъяли. Племянника ищем. Но дело дутое. Так, мелочевка. Сейчас празднуем воскрешение и возвращение в наши ряды дорогого товарища Ермакова. Вот!

Тут Сергей указал на стоявшего позади него виновника торжества.

— Ермакова? — словно не расслышав Серегиных слов, переспросил председатель, пристально вглядываясь в смуглое худое лицо подозрительного, оборванного, с растрепанной вшивой шевелюрой пьяненького бородача. — К-кого? Чопика?

И, сообразив наконец, бросился к расплывшемуся в довольной приветной улыбке старому знакомому:

— Чопик! И правда Чопик! Ну, брат, ты, блин, даешь! — затараторил он с чувством, потрясая обеими руками потную ладонь старого знакомого. — Рад, рад тебя видеть! Ну, что же мы стоим?! Все по коням! Калян, начисляй! За встречу, за дружбу, за бессмертного краскомспирта Ермакова!

Воодушевленные командирской приветственной речью, друзья поспешили исполнить данное им руководящее указание. Импровизированный праздничный сабантуйчик возобновился с удвоенной энергией. После обеда празднование светлого Чопикова воскрешения перенеслось в расположенный напротив ресторан «Сланцев бряк». Соскучившиеся по другу спиртчекисты не жалели денег на поддержание в ослабленном длительным недоеданием и недосыпанием организме своего командира атмосферы настоящего праздника. Заказывали самые дороги вина, коньяки, закуски, первые и вторые блюда; кормили его шоколадными конфетами с ликером и эскимо с орехами, пели в караоке «Мурку» и «Хлоп-стоп»… Потом плясали до головокружения в желудке и, разменяв оставшиеся от бабкиных десяти тысяч доллары по рублю, швыряли их пачками в отдыхающих за соседними столиками посетителей.

Утомившись, сели допивать коньяк с самогоном. Усевшись рядом с Чопиком, Федя по-приятельски обнял его рукой за плечи.

— Что, брат! — сказал он, зло зыркнув глазами по окружавшему их ресторанному великолепию.

— Что, брат, хорошо сидим? Гуляем, веселимся. Водку жрем. Люди кругом пьют, закусывают, шутки шутят, смеются. Сытые сидят, богатые, в шелках, в золоте, в костюмчиках дорогих, с девайсами. Солидные все, деловые! Такие нас с тобой переедут и глазом не моргнут. Не заметят даже! Мы ведь для них пустое место, тьфу, пыль. Сказать им: «Смеетесь, гады?! А нам не до смеха; веселитесь, сволочи, а мы на фронте кровь проливаем!.. У! Мрази!.. Кому война, а кому мать родна! Кому пулю в лоб, и душа из него вон. А кому поддержка отечественной оборонки, премии, зарплаты, спецзаказы.

Вот они винище жрут, а то — не вино. То кровь народная. Каждая капля в рюмке — капля крови. За вино ведь деньгами плачено, а деньги у них откуда? Кто снаряды делает, кто танки собирает, кто гнилым сукном армию снабжает, кто просроченную жрачку на фронт сплавляет, а кто, сидя в кабинете, глаза на это закрывает да откаты за заказы получает.

Генералы тяжелой промышленности, директора, клерки, инженеры, менеджеры. Солидные дяденьки, уважаемые люди, сливки общества! А копни — дерьмо! Рвачи и подонки, каких свет не видывал. Сколько мы уже крови пролили, сколько они через это бабла натырили?!

Кто потом вспомнит о нас? Как страдали, как воевали, как через не могу на пулеметы с гармошкой ходили и под шрапнелью голыми руками колючую проволоку рвали? Скока нас с братвой на «Адмирале Квашнине» в самом начале было, когда мы на Украине революцию поднимали? Пять сотен без малого! Сила. Все бойцы беззаветные! И где они? Нет никого! Все по полям да по оврагам догнивают-лежат. Последних братков в поле на Днепре сам схоронил. Как миротворцы поперли, тут и мы вместе со всеми на восток покатилися. Что творилось — не передать словами! Дороги забиты: обозы, беженцы, раненые, техника, кони, коровы, козы, овцы. Все кричит, рычит, гудит. Все пьяные, обдолбанные. Самолеты бомбят, взрывы, стоны, пожарища.

На переправе через Днепр столпотворение — на сто верст вокруг ни одного государственного моста. Все приватизированное, все частное. Хозяева за проход деньги требуют, у военных денег нет, у беженцев и подавно! Саперы, хоть и пьяные были в дупель, навели-таки понтон. Народ увидал — попер разом. Толкотня, давка, паника. Мужики матерятся, бабы орут, дети плачут. Страх. Вышли мы на берег, встали. К мосту не протолкнуться. Стоим ждем. Тут генерал Пивоваров нас увидал, схватился: ребята, говорит, морячки, милые, выручайте! Вон высотка над берегом, на ней оборону надо занять и держать дорогу, пока все войска на левый берег не переправятся. Не удержите — хана! Всем худо будет. Может, даже и всей революции крантец!

Ну раз за революцию пошло — братва посовещалась: нет базара, отвечаем, сделаем! Заняли мы ее, высотку эту, окопались, сидим ждем, самогон трофейный доканчиваем, смотрим — идут. Танки, пехота, артиллерия от самого горизонта, словно река. Не сосчитать. И это походным маршем мимо нас, прямиком к переправе. Ну мы их пропустили чуток и в бочину им как вдарили!

Что тут началось! Поперли на нас всем скопом. Давай нас танками утюжить, бомбами сыпать. Шесть раз они нас с высоты выбивали. Шесть раз мы ее назад забирали. Седьмой раз откатились в овраг, залегли по кустам, попрятались. Лежим. Чувствуем — нет больше сил, не подняться нам. Нас человек сорок осталось. А у них одних танков полтораста штук. Лежим, думаем. Вдруг слышим, политрук Посошков говорит: «А я, братишки, вчера от сына письмо получил. “Папка, — пишет, — не подведи, не дай помереть! Сушняк замучил — смерть! Талоны на водку кончились — одна в холодильнике банка джин-тоника осталась. Если и ее буржуи отберут — совсем нам с мамкой писец тогда!” А я ему написал: “Не дрейфь, сынуля! Папа тебя в обиду не даст! Пока есть во фляжке водка, пока дымится папироса в моих прокуренных пальцах, пока не рассеялся наркотический дурман в моей голове и в головах моих боевых товарищей — до конца будем драться с врагами спиртолитической революции и не допустим, чтобы отобрали у наших детей последнее бухалово!”

Братва! Вон на склоне лежит матрос Ганджубасов. Он мертвецки пьян, но продолжает материть наседающих на него федератов. А помните, братишки, как под Павлоградом он ночью к укропам в спиртохранилище пробрался и в одну харю весь спирт у них вылакал. Если бы не он, залили б они нас спиртягой из брандспойтов по самую ватерлинию — и кранты! Слушай меня! Кто все, что было тогда, забыл; кому память о братьях наших не дорога; кто на наше морское полосатое братство положил давно большой и толстый — те пусть лежат! А я пошел!»

Сказал так. Встал и вперед пошел. Ну, мы все тоже встали и пошли. Выбили гадов. Они очухались и танками нас. Мы пушечку ихнюю развернули и в упор по ним. Посошков сам прямой наводкой бил. Ему взрывом руку оторвало (другая-то у него от спирта еще в Херсоне отнялась — не действовала), пушку вдребезги. Контры окружили. «Сдавайтесь, — кричат, — мы вас не больно зарежем!»

А Посошков из-за лафета поднялся: «Куда, — говорит, — прете, сволочи?! Я еще живой! А ну, братва, в штыки их!»

И матами их, и матами! Мы в штыки! Они бежать. И самолетами нас. А сами снова готовятся. Мы к Пивоварову. Так, мол, и так, плохи наши дела! Дайте хоть гранат, хоть спирта чуть-чуть, против танков чтоб. А то не устоим, ведь нет же ничего!

А они там в штабе, суки, ряхи отъели себе; морды жирные, лоснятся, и красные все — хоть прикуривай! Каждый день на ворованные пьют. Не поперхнутся! Нет ничего, отвечают, и не будет. Потому евакуация!.. Дали вместо гранат гуталину десять ящиков — сами, говорят, думайте, соображайте! Вы же морячки!

Делать нечего! Намазали мы морды гуталином, чтоб пострашнее было, остатки внутрь употребили для тонуса и снова в бой. Трое суток продержались так, выстояли. Наши все на левый берег перешли и мы последние. Отходим к переправе, а федераты с союзниками на задок наседают. Мы к мосту. Они за нами. Мы на мост. А на том берегу, как заметили, так раз — рванули весь мост, к чертовой бабушке. Только его и видели!

Кинули нас, короче, по беспределу! На размен поставили, крысы канцелярские! Ну, нам деваться некуда. Развернулись мы смерть лицом встретить. А они подошли поближе, танками к воде прижали и давай агитационными снарядами расстреливать: кто, дескать, сам не сдастся, тех поймают, в банках заспиртуют и американцам за валюту для опытов продадут.

Я, скока со мной, пацанов осталось: «Давай, — ору, — на ура! Однова живем! Помирать, так с музыкой!»

Метнулись мы в сторону, пехоту ихнюю в штыки и по кустам без оглядки вдоль берега. Долго бежали, пока не оторвались. Ночью к какой-то деревне пришли, трое нас осталось. Заночевали там. Пересидели несколько дней, в гражданку переоделись и на лодочке через Днепр.