Чтение онлайн

— Анфиса, значит? — произносит он. В его голосе не слышится удивления. — Да, припоминаю! Она уехала почти сразу, как бумаги о наследстве вступили в силу. Даже вещи свои не забрала. Отец до сих пор чемодан с ее пожитками в кладовой держит. Все ждет, вдруг вернется: родная кровь, как-никак.

— Это очень… благородно с его стороны, — осторожно замечаю я, чувствуя, как учащается пульс.

— Да, папа у меня такой, — пожимает плечами мужчина, и в его простых словах слышится безмерная любовь. — Он и кров ей предлагал, думал, заживем сообща и работу. Я тогда пацаном был. Не срослось, как-то, она решила заграницу податься. Честно, не думаю, что Анфиса вспомнит когда-то про нас или свое скромное имущество. А если вам для статьи… могу показать, что осталось. Мало ли, какая безделушка поможет раскрыть «внутренний мир» благодетельницы.

— Ой, отличная идея! Это было бы здорово!

Хозяин кивает и ведет нас сквозь магазин к заднему двору. Далее мы попадаем в жилой дом и по узкому коридору проследуем к подсобке, заставленной ящиками и повидавшей виды утварью. Возле дальней стены под стопкой старых одеял стоит небольшой чемодан из искусственной кожи. Пыль лежит на нем ровным, нетронутым слоем.

— Вот он, изучайте. Я на точке буду, — говорит мужчина и выходит, оставляя нас наедине с прошлым.

Я приседаю, руки покрываются мурашками. Чувствую, что вот-вот прикоснусь к чужой истории. Август молча стоит рядом, его рука ложится мне на плечо. Опускаю кладь на бок и поднимаю крышку — наружу вырывается запах запылившегося постельного белья, которое некогда было безупречно отутюжено и сложено аккуратной стопкой.

Перебираю сокровища, нахожу два платья из легкого ситца с мелким цветочным узором: одно — голубое, другое — бледно-желтое. Ниже — шерстяной клетчатый платок, деревянный гребешок с выцветшей росписью и несколько вышитых салфеток, где петухи и цветы ярко очерчены крупными стежками. На самом дне — стопка книг в потрепанных переплетах: «Анна Каренина», сборник стихов Ахматовой, учебник по истории искусств. Целая жизнь хрупкой девушки уместилась в одном саквояже.

Между книг угадывается черный каркасный чехол. Август сразу тянется за ним: в свете лампочки Ильича возникает брутальный корпус и блестящий объектив. Импортный пленочный фотоаппарат, который наверняка было не достать в девяностых. Голицын осматривает технику как святыню, проводит пальцем по холодному металлу, находит заметную царапину на корпусе и хмурится. Потом его пальцы скользят к боковой защелке.

— Вер, — его голос звучит приглушенно, будто мы в библиотеке, — здесь есть пленка.

Он аккуратно открывает отсек. Внутри, на бобине, видна темная лента — я закрываю глаза, словно взглядом боюсь засветить драгоценную находку.

— Курок затвора ходит туго, значит, кассета использована до конца, — объясняет Август.

— Осторожно. Главное, ничего не повредить. Август, это же… это могут быть последние кадры из жизни Анфисы.

Он осторожно закрывает отсек, и его взгляд встречается с моим. В глазах то же самое осознание. Мы вертим в руках не просто вещь, мы нашли капсулу с остановившимся временем. Здесь, на этой пленке, законсервировано лето девяносто пятого года. Двадцать четыре кадра хранят в себе последний взгляд Анфисы на окружавший ее мир.

Мы договариваемся с владельцем магазина, что заберем чемодан. Уверяем, что хотим создать не просто статью, а сделать для студентов полное погружение в мир лирической героини. «Во имя науки», — согласовывает он нашу затею и, помимо обещания бережно хранить памятное имущество, просит оставить контакты.

Салон «Кодак» на окраине ближайшего крупного города встречает нас наглухо запертой дверью. Хотя, судя по табличке, до окончания работы еще целый час. Мы с Августом слышим, как внутри кто-то копошится, шаркает ногами, а еще присутствие незадачливого сотрудника выдает свет, льющийся сквозь замочную скважину. Не сдаемся, напористо стучим. Дверь нехотя отворяется.

Мужчина в выцветшем халате, кажется, искренне удивлен появлению на пороге его конторы живых клиентов. Он берет кассету с подчеркнутой осторожностью и обещает сделать все «по высшему разряду», хотя на стендах висят образцы фотографий с желтизной и размытыми контурами. Следующий час, который тянется как резина, мы сидим в напряжении: чтобы разрядить атмосферу, Август показывает мне мемы на телефоне и периодически щекочет.

Получаем долгожданный пакет. Конверт теплый, будто только из печки.

В машине Август включает максимальное освещение, а я с треском разрываю упаковку. На колени высыпается стопка снимков — несколько дублей каждого кадра, как мы и просили. Мы склоняемся над ними, отгородившись от внешнего мира тонированными стеклами, и перебираем картинки одну за другой.

Первые кадры — просто грядки: кусты клубники, ломящиеся под тяжестью собственного веса. В Подмосковье она поспевает к началу июля. Солнце яркое, листва сочная, почти изумрудная. Анфиса смогла передать вкус при помощи пленки.

Август медленно перебирает фотокарточки, листает их, как страницы в календаре. Вот уже не клубника, а колючие ветки крыжовника с крупными плодами-бусинами. А это значит, еще одна неделя лета пронеслась мимо объектива Анфисы. Следующий кадр — густая синева васильков на обочине полевой дороги, а за ней — ветка дикой малины с крупными ягодами. Сквозь пространство и время мы видим, как лето девяносто пятого года набирает силу, щедро одаривает обывателей плодами и обнимает солнечными лучами. В каждом кадре я узнаю родные окрестности, чувствую сочные запахи, ощущаю сладкое дуновение ветра.

Памятные изображения сменяют друг друга, и на снимках вырисовываются грозди черной смородины и ветки яблонь, плоды которых потихоньку наливаются румянцем.

— Уже середина августа, — шепчу я, а у самой глаза на мокром месте. — Во все эпохи время бежит неумолимо.

Больше всего я хочу узнать, что случилось с доброй девушкой, но раскрытие этой тайны необратимо приведет к краху иллюзии о ее светлом будущем, в которое все верили.

Голицын тихонько перекидывает через меня руку, хочет поделиться теплом. Он подтягивает меня все ближе и ближе и мягко целует в висок. Я знаю, что ему тоже тяжело: вот-вот на пленке проявится черный прожег, и эта бездушная пустота, вероятнее всего, носит имя его отца.

Чувствую внутри болезненный толчок и замираю.

Судя по всему, вторая половина августа. Вечер, карьер, длинные тени. На краю песчаного обрыва на пледе в черно-зеленую клетку стоит плетеная корзина с откидной крышкой. Из нее выглядывает бутылка тархуна и упаковка шоколадных вафель. Рядом — небрежно брошенная мужская рубашка и пара розовых сланцев с бабочками. Это один из тех пикников, о которых рассказывала баба Нина.

Я кладу снимок поверх стопки и медленно выдыхаю.

— Август. Мне нужно тебе кое в чем признаться. Я вытянула из Нины Михайловны немного информации в Новый год.

Он отрывает взгляд от фотографий. Его лицо — маска спокойствия, но я вижу, как напрягаются мышцы скул.

— Не пугай меня, — просит он сдержанно.

И я рассказываю всю историю, которую баба Нина нашептывала мне через окошко палатки, пока хлопья снега ложились на мои плечи и застилали глаза. Вещаю про двоих вечно соревнующихся братьев: Дмитрия и Дениса — задиристого младшего и тихого старшего. Про безграничное внимание, которым они одаривали Анфису. Про последний вечер неразлучных голубков — Фисы и «дорогого Д.» — и про то, чем он закончился: Денис вернулся в поселок на отцовской машине, а его футболка была в крови.