Чтение онлайн

— Так это, получается, она, — безжизненно заключает Август. — Та самая Анфиса. Девушка, которая вкладывала сердце и душу в благополучие поселка. — Голицын делает короткую паузу. — Да только благими намерениями вымощена дорога в ад…

Слова про «дорогу» и «ад» на секунду вгоняют меня в ступор. Зажмуриваюсь и делаю медленный вдох. Хочется верить, что одно-единственное благое намерение, которое совершила я, не обернется маршрутом в преисподнюю. Август тем временем продолжает:

— Выходит, мы с ней почти родня. Именно с Анфисой дядя принял решение оставить семью, в миг собраться и покинуть Родину…

Мы обмениваемся сокрушенными взглядами.

— Столько сил вложить в проекты и мечту, — пускаюсь в размышления вслух. — Так радеть за местное сообщество и так верить в силу своего замысла, а потом бросить все в одночасье. Исчезнуть одним днем. Что-то здесь не сходится, Август.

— Не могу не согласиться.

— А ты никогда не пробовал выходить на связь с дядей?

— Мы ведь не были знакомы лично, не думаю, что ему есть до меня дело. Я слышал, что он присылал гуманитарную помощь нуждающимся приятелям, помогал соседям, когда у тех дом сгорел. Иным товарищам он какие-то открытки подписывал, но не более того. Мама его не знает, не застала до отъезда за рубеж.

— Голицын, помнишь, ты расспрашивал меня о городских легендах?

— Вер, мне уже страшно.

— Ты в детстве не слышал о сказании про девушку на просеке?

— У нас Настя была главная по байкам. Только и делала, что наводила ужас на детвору.

— Знаешь же отрезок лесной дороги, через который можно сократить путь до карьера? Так вот, каждый житель наших окрестностей помнит печальную присказку, связанную с этим местом. Все рассказчики преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Слух распространился с такой скоростью, что запечатлелся в коллективной памяти как личное переживание, а родилось поверье жаркой августовской ночью в середине девяностых! Ты понимаешь, куда я клоню?

— Что случилось на том участке? — настороженно уточняет Август и сразу начинает бледнеть. Достаю из кармана глюкометр и вручаю ему.

— Очевидцы утверждали, что в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска. Размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что свидетель сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный проезжий вскоре вернулся и привел с собой помощь, но к тому времени на траве остались только лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

— Не могу поверить, что водитель не остановился!

— Говорят, вез семью с детьми. Страшно было за своих, да и свободных мест в салоне не оставалось. Доехал до ближайшего города, высадил близких, вызвал милицию и вернулся. Но было уже поздно.

— Ты думаешь, это была Анфиса?

— И она боролась за свою жизнь в ту ночь.

Прибор сообщает, что сахар Августа стремительно падает, так что я заканчиваю мрачные россказни, не имеющие подтверждений, и отправляюсь на поиски перекуса. Голицын так и остается сидеть в нашем укромном уголке, молча изучая портрет незнакомки, к которой он так проникся.

Я спускаюсь вниз, мое физическое тело покидает чердак, но сознание остается среди пыльных реликвий. Анфису знал весь поселок, ее доброту не принимали как данное, а ценили по-настоящему. Результаты ее труда радуют сельчанам глаз даже теперь, два десятилетия спустя. Однако всеобщее признание не стало для нее оберегом — Анфиса исчезла. Зато остался вопрос: это был ее выбор или воля внешних обстоятельств?

История добродетельницы заставляет меня задуматься о собственном положении в обществе: я — тень, живущая на окраине того же поселка. В отличие от Анфисы, все эти годы я палец о палец не ударила, чтобы заявить о себе, моя роль — пассивный наблюдатель. Нехитрый анализ приводит меня к закономерному выводу: если я исчезну, кто-то вообще заметит мое отсутствие?

Канун Нового года на даче оказывается одним из тех, о которых я читала в запылившихся на антресолях романах из маминой юности. Алла приступает к подготовке почти за месяц, так что уже к седьмому декабря дом преображается до неузнаваемости. Гостиная пахнет хвоей, мандаринами и имбирным печеньем, которое Юлик таскает без спроса и уплетает за обе щеки. Август все чаще маячит перед моими глазами в ужасном свитере с оленями — прошлогоднем подарке членов его команды.

В уютном гнездышке, которое я уже привыкла считать и своим домом, нет ничего показного. Здесь тепло семейного очага, треск поленьев в камине и общее молчаливое понимание: мы в безопасности лишь на неопределенное время. Расслабляться не стоит.

В обед тридцать первого декабря я бросаю домашние хлопоты, натягиваю угги и стремглав несусь в ларек бабы Нины. Оставила заказ на торт-мороженое, хочу презентовать его Августу вместе с другими подарками. Идея мне нравится и кажется крайне символичной, с учетом истории нашего знакомства. Да и домашние будут в восторге — съедим вместо десерта.

Машу бабе Нине еще издалека, она наверняка заждалась: сегодня же сокращенный рабочий день!

— Да не беги ты так, вся запыхалась! — как обычно кричит она мне через окошко. Глаза бабы Нины сияют, разглядывая мою румяную физиономию. — Пока мчишься вот так, без оглядки, жизнь проносится мимо.

На протяжении целого семестра эта фраза настигала меня всякий раз, стоило проспать электричку. Полгода Нина Михайловна со своего дозорного пункта наблюдала разные зарисовки: то ранним утром я с тетрадями в руках лечу в сторону платформы, то возвращаюсь в потемках, волоча на плече пару коньков.

В конце октября она то и дело грозила кулаком в стекло, лицезрея, как я мерзну на перекрестке в ожидании Августа. Зато уже к началу ноября кнут сменился пряником: я дефилировала перед ларьком в дорогущей брендовой куртке, которую Голицын купил мне, заполучив первый хоккейный гонорар. Баба Нина все хлопала в ладоши. Она стала не только свидетельницей всех наших теплых улыбок и приветственных поцелуев, но и присяжной по делу о первой ссоре. Думаю, история нашей любви для нее лишь мимолетный эпизод из той мыльной оперы, что непрерывно крутится перед окошком палатки. Но мне также кажется, что мы — ее самые любимые герои.

Смена декораций в «кинобудке» происходит на сезонной основе: летом — очередь ценителей легендарного фруктового льда, осенью — толпы романтиков, нуждающихся в глотке горячего чая, зимой — отважные авантюристы, пронюхавшие о самодельном глинтвейне, который баба Нина разливает из-под полы. Ее память — живой архив, хранящий тысячи зарисовок из жизни односельчан. Глядя на ее морщинистые, проворные руки, я ловлю себя на мысли: сколько же поколений выросло на ее глазах? И тут меня осеняет: она работает здесь так давно, что наверняка помнит Анфису! Нет сомнений, что она застала ее короткое, но неимоверно яркое появление в округе.