Чтение онлайн

E se per se de mal faire m'assaia

Niguns parens, car li crescha onor gaia,

Bern porra far dampnage a deschubert,

Ch'en altre sol non dormi nim despert.

Pobble, va dir a chui chausir so plaia

Che dels Latins lor singnoria m'apaia;

Per que aurai lor e il me per sert.

Mas mei parens mi van un pauc cubert[161].

Стихотворение, мягко говоря, неважное, но оно отражает тщеславие молодого короля и дает представление о его политических взглядах, хотя и иллюстрирует упадок поэзии трубадуров, которая все еще присутствовала при аристократических дворах. Он относится к Войне Сицилийской вечерни как к рыцарскому спорту, возможности получить славу и поддержать честь королевского дома Арагона. Он даже не питает злобы к своим врагам и просит их лишь открыто заявить о себе. Он радуется поддержке, оказанной ему сицилийцами и каталонскими союзниками, и заявляет о своей решимости сохранить трон, несмотря на грядущие проблемы. Эта сирвента во многом является шаблоном, но в ней есть и несколько сложных политических реалий. На момент написания стихотворения Федериго, после своего избрания и утверждения Парламентом, занимал трон уже два года, но он заявляет, что корона на его голове находится по праву, поскольку он сын короля Педро, чьи завоевания стремится завершить. Словно предвидя последующую борьбу с городскими лидерами, он утверждает, что власть перешла к нему по наследству. Но Педро обладал правом на Сицилию не только как завоеватель, но и как законный наследник, благодаря браку с последней представительницей династии Гогенштауфенов, Констанцией и поэтому наследственные права Федериго распространяются "вплоть до Германии". Конечно, это всего лишь ссылка на родство с Гогенштауфенами, но она предвосхищает союзы с императорами Генрихом и Людвигом, которые принесли королевству столько вреда. Упоминание в стихотворении скрытых врагов и тайного предательства относится к измене Руджеро ди Лауриа (который дезертировал в 1297 году), но это также может быть сетованием на позицию, занятую Хайме в псевдовойне между Сицилией и Каталонией. Федериго рассматривает королевскую власть прежде всего как вещь, которой можно наслаждаться, как будто главной целью этой должности является удовлетворение ее обладателя, а не служение его подданным.

Опубликованные им законы дают более четкое представление о его подходе к управлению земельными владениями. Шесть основных законодательных актов составляют то конституционное наследие, на которое он может претендовать. Его Constitutiones regales, изданные после его коронации, установили основные рамки; за ними почти сразу последовали Capitula alia. В конце 1309 или начале 1310 года, после принятие им евангелической идеи, появились Ordinationes generates, которые представляли собой наиболее интересные из его промульгаций, касающихся вопросов работорговли и более широких социальных реформ. Они несли в себе влияние идей Вилановы и действительно иногда встречаются в его религиозных трудах. После этого новых законов не издавалось вплоть до Stratigoto civitatis Messane (1321), Constitutiones facte in Castro Johannis (1325) и Constitutiones facte in urbe Panormi (1332), все из которых были сиюминутными мерами по решению тех городских проблем, которые к тому времени были практически неразрешимыми[162].

Города с самого начала четко сформулировали свои требования: обязательство королевского правительства защитить их от любого посягательства, будь то светский или церковный сеньор, знатный или простой человек, сицилиец или иностранец, и отказ от любых иностранных связей "без выраженного согласия и полной осведомленности народа". На их взгляд, каждый монарх, начиная с Фридриха II Гогенштауфена, оставлял остров ради осуществления своих более грандиозных планов в других местах и лишал купцов их прибыли для финансирования заморских авантюр, оставляя прибрежные города без защиты от агрессивных баронов или подвергая их угрозе возмездия со стороны слишком амбициозных иностранных соперников короля. Чтобы предотвратить любую попытку уклониться от этого основного обязательства, города потребовали и получили Парламент, регулярно собирающийся и обладающий верховной властью над всей внешней политикой; они были особенно обеспокоены тем, чтобы новый король "никогда не желал, не добивался и не получал никакого освобождения от этих уз и обязательств"[163], дабы Федериго не пытался избежать своей клятвы. Далее они обязали короля признать и подтвердить "все субсидии, уступки, пожертвования, дары, привилегии, свободы, иммунитеты, обычаи, конституции, постановления и законы", существовавшие до этого в городах, что позволило бы им восстановить прежнюю торговлю и производство. Важно отметить, что далее они вырвали у Федериго обещание, что во всех разумно оспариваемых случаях юридическое толкование первоначальных привилегий, если они будут оспорены, всегда будет в пользу того человека или города, кому они были первоначально предоставлены. Эта уступка слишком часто игнорируется историками. По сути, она предоставляла каждому муниципалитету полную автономию в отношении его собственной торговли или, по крайней мере, тех ее аспектов, на которые ранее была предоставлена привилегия[164]. Если, например, Шакка не могла получить новую привилегию, сопоставимую с предоставленной соперничающему порту Мадзара, все, что ей нужно было сделать, это интерпретировать уже существующие привилегии в желаемом ключе и настоять на согласии короля, что нередко случалось в 1320-х и 1330-х годах. Также можно было прибегнуть к проверке королевских чиновников. Учрежденный в 1296 году городами Парламент, который за десять лет превратился в трехпалатный орган, в котором было по одной палате для духовенства, дворянства и представителей городов домена, должен был собираться ежегодно в День Всех Святых, чтобы рассмотреть действия, предпринятые в прошлом году всеми королевскими чиновниками, и заставить их "покаяться и отречься" от их неадекватных решений или коррупции[165].

Злоба на церковь все еще была высока, и насилие на улицах могло стать результатом необоснованного обвинения в приверженности к гвельфам. Даже в десятилетие после заключения мира в Кальтабеллотте страсти кипели достаточно сильно, чтобы вызвать массовые беспорядки, как это случилось в Корлеоне в 1309 году, когда между двумя городскими группировками вспыхнула жестокая борьба, "которая, казалось, могла уничтожить весь регион"[166]. Чтобы избежать подобных столкновений, в Constitution был включен запрет называть кого-либо гвельфом или предателем, а также четкий запрет королю заключать какие-либо соглашения с папством без согласия Парламента[167]. Духовенство на Сицилии было обязано платить ненавистный ему налог collecta, всякий раз, когда налоги взимались с городского населения, а местные церкви должны были продать "в течение одного года плюс один месяц, одну неделю и один день" все имущество, завещанное им верующими[168]. Иными словами, Церкви могли быть возвращены владения и привилегии, которыми она обладала до Сицилийской вечерни, но дальнейшие приобретения были ограничены, в надежде положить конец церковному влиянию в королевстве. Опасаясь других видов насилия и злоупотреблений, города потребовали дополнительных предписаний, запрещающих на их территориях ношение оружия (за исключением высшей или низшей аристократии, которая имела право носить меч и кинжал) и гарантирующих, что уголовные дела, обжалованные в королевских судах, будут рассмотрены и решены в течение двух месяцев.

Таким образом, характер отношений между городом и королем был определен. Каждый муниципалитет управлял городскими делами самостоятельно в соответствии со своими традициями и обычаями и придерживался собственной коммерческой стратегии, а центральное правительство собирало налоги и следило за выборами в городские магистраты, но в остальном практически не имело над городами прямого контроля. Однако у городов были ограничения иного характера. В отличие от городских коммун Северной Италии, города Сицилии не владели прилегающими землями и не контролировали окружающие их районы, а без такого контроля над контадо (contado) каждый муниципалитет был под угрозой лишения ресурсов, от которых зависела его экономика. По мере того как в города стекалось все больше мигрантов, для них становилось все более важным приобрести юрисдикционную и коммерческую власть над своими окрестностями. Таким образом, города решительно стремились либо получить прямой контроль над окружающими их районами, используя те или иные уловки, либо защитить себя от возможных потерь, добившись дополнительных субсидий или привилегий, основанных на своем долготерпении в интересах центрального правительства. По прошествии десятилетий общим эффектом этих стратегий стало усиление локалистских и изоляционистских тенденций, которые уже присутствовали в каждой городской общине, пусть и за счет соседних городов или королевства в целом, а иногда и особенно за их счет.

I. Экономические стратегии

До середины царствования только Мессина имела значительное влияние на свой контадо. Уникальное расположение Мессины на берегу пролива в сочетании с уникально низкими возможностями ее сельской глубинки привели к созданию производственной и торговой экономики, которая требовала закупки сырья на территории всего Валь-Демоне. Чтобы Мессина могла выжить, а тем более процветать, она должна была иметь беспрепятственный доступ к ресурсам всего района, и поэтому мессинские купцы и городская элита всегда особенно настойчиво добивались от правительства уступок. Например, чтобы обеспечить регулярное наличие галер и других торговых судов, Мессина еще в 1199 году получила контроль над Рандаццо, расположенным над долиной Алькантара известной своей древесиной. Постоянный приток качественной древесины помог сделать верфи Мессины самыми крупными и производительными в королевстве, что позволило при необходимости с завидной скоростью строить и оснащать корабли для торговли или войны. Особое внимание уделялось тому, чтобы город был коммерчески и политически стабильным, что не мешало фальсифицировать привилегии, когда это считалось полезным. Большинство таких фальсификаций удавалось, поскольку из-за упадка королевских архивов после того, как анжуйцы ушли, забрав с собой свои записи, правительство не имело эффективных средств проверки подлинности представленных городу привилегий. Действуя на основании одного из таких фальсифицированных прецедентов, Федериго, например, подтвердил право Мессины выбирать magistri jurati на всей своей территории — которая к 1302 году была расширена и включала равнину Милаццо, единственную крупную территорию производства зерна в Валь-Демоне[169]. Это значительно расширило юрисдикцию муниципалитетов и облегчило контроль над региональной экономикой. Кроме того, Мессина обладала монополией на производство вина (импорт был категорически запрещен), что приносило немалый доход ведущим купцам. А высшее должностное лицо города, stratigoto, получило власть над несколькими более древними юрисдикциями, простиравшимися вплоть до Кастроджованни. Но даже когда Мессина набрала силу, проблемы не исчезли. Из-за сильной миграции на восток и из-за того, что Мессина привлекала непропорционально большой процент мигрантов, запасы зерна всегда были опасно малы. Даже в годы высоких урожаев Мессине приходилось зерно импортировать, но поскольку западная Сицилия активно экспортировала зерно в Северную Италию, Тунис или Каталонию, Мессине приходилось искать источники снабжения в других местах. Поэтому городские лидеры стремились восстановить традиционные торговые связи с анжуйской Калабрией. Продукты животноводства, такие как сыр и солонина, немного древесины, вино, возможно, шелк или даже железная руда, были доступны в достаточном количестве для обмена на зерно, производимое крупными латифундиями анжуйцев[170]. Несмотря на существовавшую между королевствами вражду, вполне вероятно, что король поддерживал такую торговлю даже в периоды открытых войн, поскольку торговля с Калабрией технически считалась внешней торговлей и, следовательно, облагалась королевскими пошлинами. Торговля с полуостровом была настолько важна, что мессинские лидеры даже открыли собственное консульство в Неаполе после того, как в 1320-х годах началась последняя фаза анжуйского наступления на Сицилию[171]. Мессина также вела обширную торговлю с Левантом, особенно с Египтом, так в справочнике Пеголотти, например, приводятся цифры пересчета весов и мер, использовавшихся в Мессине, и мер, применявшихся в Александрии и Дамиетте[172]. Восточные пряности и красители обменивались на местную мануфактуру и товары из северных стран. Торговые отношения с Египтом издавна были одной из главных забот каталонцев, но эта связь заметно укрепилась при короле Хайме, которого Бонифаций VIII назначил "адмиралом церкви" и возложил на него ответственность за защиту христианских купцов и паломников в Египте и Святой земле[173]. Однако, как и большая часть внешней торговли Сицилии, торговля Мессины с Востоком в основном находилась в руках каталонцев или других иностранных купцов.

Другие сицилийские города, особенно на западе острова, не смогли повторить успех Мессины в установлении контроля над контадо по двум причинам: у них не было возможностей, доступных мессинцам с точки зрения экономического разнообразия их земель (район Мессины, хотя и крайне неблагоприятный для производства зерна, имел другие ресурсы, которые можно было использовать), и они не смогли выступить единым фронтом, как это сделали мессинские купцы. Например, по меньшей мере дюжина городов — в частности, Кальтабеллотта, Кастроджованни, Лентини, Ликата, Марсала, Минео, Никосия, Петралия, Терранова, Трапани и Виндикари — имели поблизости солеварни, которые давали потенциальную возможность для роста, но ни в одном из них, за исключением Трапани, уровень производства не был намного выше того, что требовалось для местного потребления. Что еще более важно, большинство из этих солеварен были отчуждены и, таким образом, не контролировались городскими купцами. Вероятно, только Трапани, занимался сколько-нибудь значительной торговлей[174]. Месторождения квасцов, минеральной соли, использовавшейся в качестве протравы при производстве шерсти, были известны в нескольких местах по всему королевству, но их добыча велась не слишком систематически. Залежи квасцов находились в вулканической почве вокруг горы Этна, на островах Липари, а также вблизи Какамо и Шакки в Валь-ди-Мазара. Но квасцы не требовались для производства грубой шерстяной ткани, которую из-за бедности носили большинство сицилийцев и поэтому значительного местного рынка сбыта для них не существовало. Однако за рубежом спрос был довольно высок. Квасцы широко использовались для рафинирования высококачественных тканей, и поэтому их производство могло быть очень прибыльной отраслью для местных предпринимателей, но те немногие свидетельства, которые мы имеем о торговле квасцами в царствование Федериго, говорят о том, что иностранные купцы, такие как Барди, контролировали как их распределение, так и потребление[175]. Некоторое количество сахара производилось в окрестностях Палермо и Сиракуз, но его производство было капитало- и трудоемким (что было не по силам многим местным купцам) и облагалось высокими налогами, в результате чего продукт был слишком дорогим для большинства сицилийцев, так что местный спрос на сахар был сосредоточен в аптекарских лавках[176].

Поэтому, имея меньше возможностей, большинство городов обратились к обеспечению привилегий и контролю, где это было возможно, над местными ценами и зарплатами. Они не теряли времени даром и не стеснялись добиваться возмещения своих убытков, реальных или мнимых. Требования о предоставлении различных субсидий дошли до короля еще до того, как он в 1302 году покинул Кальтабеллотту. Первыми на очереди стояли представители купечества из близлежащей Шакки: "учитывая всю преданность, верность и службу, которую все жители Шакки проявили" короне в только что закончившейся войне, Федериго был вынужден предоставить им иммунитет от всех пошлин, что было довольно значительной уступкой, поскольку Шакка была, пожалуй, третьим по значимости городом-экспортером зерна в королевстве, после Палермо и Агридженто[177]. У короля не было иного выбора, кроме как предоставить эту привилегию (и те, что последовали за ней), и последствия этой королевской уступки были двоякими. Во-первых, произошло значительное сокращение королевского дохода, который, каким бы скромным он ни казался вначале, со временем становился все больше. Подобное снижение налогов было обычной практикой на протяжении XII и XIII веков, но это были века роста населения, промышленного производства и повышенного спроса. В период же упадка, подобные действия оказывали пагубное влияние, которое пропорционально увеличивалось по мере сокращения численности населения. Во-вторых, и это не стоит сбрасывать со счетов, такое постоянное попустительство со стороны центрального правительства только укрепляло и поощряло местные предрассудки, которыми руководствовался каждый город. Даже если предположить, что города, получившие эти льготы, должны были платить за привилегию (а значит, по сути, платить сложные налоги как минимум несколько лет в будущем), немедленная денежная прибыль в королевскую казну едва ли компенсировала потери доходов в долгосрочной перспективе. Подобные действия имели очевидную привлекательность на местном уровне, но они напрямую противоречили политике правительства, направленной на укрепление сплоченности в королевстве. Как и в случае с мятежником Джованни Кьяромонте в 1330-х годах, недовольство королевским двором было легко перевести в оппортунистический союз с любым (даже с анжуйцами), кто обещал защитить отдельную общину, даже нанося при этом ущерб другим.

К середине царствования Федериго раздал поразительное количество иммунитетов, привилегий и особых пожалований. Большинство требований городов возникало после нападения иноземцев или неурожая, и в такие моменты неспособность короля выполнить просьбу открывала путь к восстанию. В результате в течение короткого времени привилегии, освобождавшие сами города и отдельных горожан (в случае их переезда в другое место) от всех повинностей, получили (в хронологическом порядке их пожалования) Мессина, Сиракузы, Рандаццо, Палермо, Шакка, Монте-Сан-Джулиано, Трапани, Марсала, Мадзара[178]. В целом эти льготы распространялись на 280.000 горожан из общего числа жителей (до Сицилийской вечерни), составлявшего, возможно, 850.000 человек. Иными словами, треть всего населения, о котором мы знаем, и более половины населения домена имели те или иные льготы по налогообложению. Многие из этих льгот неоднократно подтверждались или продлевались. А поскольку правительство полагалось на доходы от повинностей для выплаты жалования и финансирования различных программ строительства и переселения, в которых оно участвовало, бюджетные проблемы нарастали. Проблему усугубляли многочисленные привилегии, которые получали отдельные лица, часто иностранцы, но чаще всего местные жители, чья служба требовала особого отношения. Например, флорентийский купец Гульельмо Россо в 1312 году был освобожден от королевских поборов за вывоз 100 сальм зерна из Палермо (награда, вероятно, была связана с объявленной им при дворе верностью гибеллинам), или Бартоломео Иардо был освобожден от налогов за неограниченное количество зерна, вывезенного из "всех портов, ворот, земель и мест на Сицилии"[179]. Предоставление привилегий отдельным лицам могло служить конкретной цели, хотя вряд ли способствовало сплочению общества. С другой стороны, привилегии городам, хотя они, безусловно, обедняли королевскую казну, вероятно, оказывали временное благотворное влияние на общую торговлю, поскольку создавали сеть предпринимательских зон, которые оказывали конкурентное давление на лишенные привилегий города и баронов, заставляя их снижать собственные цены и налоги. А поскольку пошлины распространялись не на предметы роскоши, продававшиеся за границей (на них налагался стандартный 3% сбор), а на сырье — соль, сыр, хлопок и солонину, — которые продавались и потреблялись на местах, то в итоге на короткое время основные товары стали для населения более доступными.

Очевидно, что такие уступки не могли продолжаться бесконечно, поэтому правительство искало другие способы удовлетворения городских потребностей и стимулирования торговли. Одной из альтернатив стало учреждение ярмарок, которые во многом способствовали оживлению региональной торговли[180]. И в этом случае ведущую роль играли крупные города королевского домена. Во время коронации Федериго Мессина была удостоена 15-дневной ярмарки на праздник Гроба Господня (23 апреля — 7 мая); Трапани отмечал праздник Святого Георгия (23 апреля) ежегодной ярмаркой с 1302 года; Пьяцца последовала за ним в 1306 году, Термини и Агридженто — в 1312 году, а Трапани — в 1315 году (вторая ярмарка, на этот раз 15-дневная в августе — вероятная награда за стойкость во время осады города анжуйцами в 1314 года); Мадзаре была предоставлена месячная ярмарка (6 августа: Праздник Тела и крови Христовой) в 1318 году; Палермо подал прошение в 1325 году и получил разрешение на 17-дневную ярмарку, посвященную Рождеству Богородицы (8 сентября); а Корлеоне, начиная примерно с 1329 года, отмечал каждый праздник Святого Иоанна Крестителя (24 июня) собственной ярмаркой неизвестной продолжительности[181]. Эти вновь открытые ярмарки дополняли ярмарки, учрежденные до царствования Федериго, такие как ярмарки в Лентини (1287 г.: праздник Вознесения) и в Назо (1254 г.: праздник Святой Марины), которые, предположительно, продолжались, хотя прямых сведений о этом нет, благодаря коронационным гарантиям в отношении всех ранее существовавших муниципальных привилегий. Как и вышеописанные привилегии, эти ярмарки явно были направлены на укрепление общин Валь-ди-Мазара, и поэтому их можно рассматривать как свидетельство некоторых экономических проблем, вызванных упадком сельской местности и бегством людей на восток острова. Они также свидетельствуют о характере местной торговли: привлекая региональный бизнес на городскую площадь, ярмарка каждого города обеспечивала местным мануфактурам рынок сбыта различных товаров. Хотя иностранные купцы, которые ежегодно посещали эти ярмарки, были заинтересованы главным образом в зерне и шерсти, местные купцы использовали ярмарки, чтобы сделать такие товары, как смола, кожа, соль, железо, хлопок и сахар, доступными для внутреннего потребления. Таким образом, города, не имевшие прямой власти над своими контадо, постепенно смогли установить над ними определенный экономический контроль и тем самым снизить расходы на торговлю сыпучими товарами, для которых не существовало значительного внешнего рынка сбыта. Это способствовало внутренней специализации местной или, в крайнем случае, региональной экономики, но в то же время стимулировало самодостаточность, которая все больше характеризовала западные муниципалитеты. С годами, и особенно после серьезного спада, начавшегося в 1320-х годах, города все крепче держались за свои привилегии и демонстрировали все большее нежелание жертвовать какими-либо аспектами своих прав или ресурсов, чтобы компенсировать какую-либо конкретную или даже критическую потребность, ощущавшуюся в других частях королевства.