Чтение онлайн

В горле ворочается раскаленный комок — плотный, распирающий, мешающий сделать нормальный вдох. Я дышу короткими, рваными порциями, будто сам воздух в салоне сопротивляется моему присутствию. Чувствую себя зажатой в тиски между Матвеем и Ирой, между «вчера» и «сейчас», между собой прежней и той, что сидит здесь с разодранным нутром.

Ира влетает в салон — сияющая, возбужденная, с видом человека, сорвавшего джекпот. Но, увидев меня на переднем сиденье, она на мгновение цепенеет. Маска восторга сползает, обнажая нечто острое: злость, досаду… или разочарование от того, что я — живое препятствие её грандиозным планам.

Кожей чувствую её недовольство. Оно вибрирует в тесном пространстве, смешиваясь с запахом её парфюма и выпитого алкоголя. Ненавижу себя за ядовитое ликование, которое шевелится где-то на дне души. Ненавижу Иру за то, что она так бесцеремонно метит чужую территорию. Но сильнее всего я ненавижу Матвея за то, что он сталкивает нас лбами, заставляя задыхаться в этом немом конфликте.

Матвей обходит машину и занимает водительское кресло. Закрываю глаза, имитируя спокойствие. Будто у нас всё в порядке. Будто этот хаос, прикрытый тонкой пеленой привычки, не готов взорваться от любого неосторожного слова.

— Порядок? — осведомляется он.

Всё его внимание — мне. Ноль эмоций в сторону пассии. Матвей смотрит оценивающе, прагматично — так изучают сломанный механизм, который нужно доставить в ремонт. И это выбешивает. Меньше всего я хочу его жалости. Будто того, что он видел в туалете, недостаточно, чтобы я чувствовала себя растоптанной.

— Ирина, скоро подъедет мой друг. Нам нужно кое с чем разобраться, а после я отвезу тебя домой.

Следующие слова вновь обращены ко мне, и их суть пригвождает намертво:

— Ким уже в курсе. Он будет здесь с минуты на минуту.

Ошарашенная, я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Иры. По её лицу пробегает тень, она смотрит с нескрываемым недовольством. Я тут же отвожу глаза. Глупое, инстинктивное чувство вины — как у котенка, пойманного у пустой миски, хотя я ни в чем не виновата. Разве что снова оказалась не на своем месте.

«Сейчас приедет брат».

Эта мысль хлещет отрезвляюще. Ким увидит меня… такую. Матвей просто передаст меня «с рук на руки». Как посылку с пометкой «хрупкое». А сам вернется к привычному графику и своему вечеру в пастельных тонах.

Ничего нового. Цикличность этого пожизненного кошмара давит на уши так, что их закладывает. Звуки города становятся ватными, мир — приглушенным и медленным. Я разглядываю свои побелевшие пальцы, сцепленные в замок, и чувствую, как превращаюсь в один сплошной оголенный нерв.

Удушье в горле.

Тяжесть в груди.

И оглушающая пустота в пространстве между нами.

Разбивая тишину сухим, раздражающим ритмом Матвей стучит пальцами по рулю. Стараюсь не замечать, что меня трясет — мелко, почти не заметно. Тело вот-вот сдастся. Ира на заднем сиденье кажется засыпает в считанные минуты, и я почти завидую ее беззаботности. Не представляю, как можно так легко «отключиться» в машине мужчины, которого знаешь меньше суток. Даже если это Аристов.

— Зачем ты… рассказал Киму? — мой голос скрипит, как ржавая дверная петля.

Мо резко поворачивает голову. Хмурится, прожигая меня тяжелым взглядом.

— А как, по-твоему, будут проходить твои танцульки с этим обсоском? — он срывается, голос бьет по ушам. — У меня через день взвешивание. Я не смогу работать твоим личным охранником. Кто с тобой поедет? Или надо было набрать твоим новым «друзьяшкам» — Барановичу с Уваровым?

От его язвительности на душе становится липко. Упоминание парней приводит в ужас — мне и так хватает свидетелей сегодняшнего позора. Шкала стыда давно горит красным, но слова Аристова не гасят пожар, а только подстегивают желание защищаться.

— Не кричи на меня, — бью в ответ словами, единственным оружием, которое у меня осталось. — Ты мне никто, чтоб так со мной разговаривать.

Я так не считаю. Мо значит для меня слишком много, но ему об этом знать не обязательно. Удар достигает цели: я вижу его сбитое дыхание и побелевшие суставы пальцев, до хруста сжавших руль. Кадык едва заметно дергается. Нужно бы остановиться, но я продолжаю давить на газ:

— Не буди Иру. Ей еще всю ночь тебя развлекать. — сама же молюсь чтобы этого не произошло.

Тишина в салоне становится невыносимой. Матвей сказал, что отвезет её домой, но не уточнил, к кому именно. Эта недосказанность режет меня без ножа.

Когда приезжает Ким, я вздрагиваю от грохота закрывшейся двери его авто. Брат оказывается рядом в мгновение ока. Он рывком распахивает мою дверцу, хватает за плечи так резко, что у меня клацают зубы. Орлиным, цепким взглядом осматривает на наличие травм.

Его руки дрожат. Ким смотрит на мои подрагивающие плечи, на порванную ткань юбки, на потекшую тушь — и матерится так, будто пытается выжечь эту реальность словами. Я еще никогда не видела его таким напуганным. Разворот — и брат с силой бьет ногой по металлической мусорке. Жесть глухо вскрикивает под ударом.

Моргаю в безуспешных попытках следить за кадрами этой хроники. Ким снова заводится, его грязные ругательства снова смешиваются со скрежетом мусорки. Мо перехватывает его, останавливая до того, как приблизится охрана клуба. Всё вокруг превращается в сцену, где я — эпицентр катастрофы, которую теперь все вынуждены рассматривать под лупой.

Меня пересаживают в машину брата. Парни остаются на улице. Ким активно жестикулирует, размахивает руками, почти кричит, а Матвей стоит неподвижно, спрятав руки в карманы. Кажется, он и сам не знает, что сейчас чувствовать.

Затем он что-то вбивает в телефон Кима и направляется к своей машине. Меня прошивает холодом. Ну вот и всё. Сейчас он уедет. С Ирой. А я снова останусь никем. Пожеванной жвачкой, выплюнутой на грязный асфальт. Слёзы размывают фокус, и я не сразу понимаю, что происходит рокировка.

Они меняются ключами. Ким что-то объясняет мне, но я слышу только собственный пульс, выбивающий чечетку в ушах: Матвей едет со мной. В этой машине.

Внутри распахивается нелепое, почти болезненное облегчение — будто кто-то выбил окно в душной, задымленной комнате. По коже, по шее, по спине бегут мурашки — нетерпеливые, жгучие. Почему мне вдруг хочется дышать глубже? Почему хочется плакать еще сильнее, но уже не от страха и стыда?

Едем молча. Матвей постоянно косится на меня, и в этом тяжелом внимании я чувствую не просто проверку на прочность, а нечто голодное, пугающее. Ему невдомек, что вопреки всему — позору, боли, рваному платью — я сейчас по-настоящему жива. Его взгляд потемнел, в нем больше нет насмешки или холодной дистанции. Только раскаленный шоколад, от которого внутри всё становится взрывоопасным.

Двор, в который мы въезжаем, напоминает ледяную шкатулку из стекла и бетона. Лобби встречает нас приглушенным светом и стерильной тишиной, в которой тяжелые шаги Матвея звучат как обратный отсчет.