Чтение онлайн

— Попалась, пташка… — хрипло тянет он. Его взгляд — мутный, агрессивный, совершенно невменяемый. — Весь вечер меня доводишь… В штанах пожар, детка. Помоги потушить.

Он перехватывает мою онемевшую руку и с силой прижимает её к своей ширинке.

— Подрочи мне. Ну же.

Его слова — грязные и унизительные. Весь мой словарный запас, вся моя гордость и выдержка испаряются. В голове — звенящая пустота и только одна отчетливая мысль: это происходит не со мной.

Ворочая меня, словно мешок картошки, силой разводит колени, вклиниваясь. Немного сбросив шок, отдёргиваю руку от члена и толкаю его, пытаясь отстоять свою честь, — как об стену горохом. Музыка за дверью грохочет так, что мои крики растворяются в ее вибрации.

Неповоротливое тело наваливается, слишком близко, чересчур голодно. Его руки — чужие, неправильные, липкие. От омерзения кожа под ними холодеет. Я пытаюсь удержаться за реальность, но та рассыпается на зернистые фрагменты. Обмякаю безвольной куклой. Чувствую, как сдираю кожу на лопатках о шершавые швы плитки за спиной. В ушах — сухой, надрывный треск: это рвется капрон и трещит по шву разрез моей юбки. оголяя нижнее бельё. Мерзкое клацанье ремня и молнии. Но самый страшный звук — звук фольгированной упаковки.

Слёзы текут сами собой, я больше не пытаюсь себе помочь. Голова пустая. Меня будто вышибает из собственного тела — теперь я просто сторонний наблюдатель, запертый в углу потолка. Паника затапливает, лишая воли.

Савин грязно ругается, выдавая серию пошлых комплиментов моему телу. Весь этот словесный мусор больше подходит дешевой шлюхе, чем мне, но я не нахожу сил возмутиться. Он злится, дергает корсет, но сложный, почти архитектурный механизм платья держит оборону. Эта ткань — единственный якорь, не дающий мне окончательно утонуть в шторме, который устроил этот ублюдок.

Стук в дверь, частично вырывает меня из этого состояния. Сначала — нетерпеливая дробь по дереву, следом — недовольный мат Савелия, а затем оглушительный треск вышибаемого косяка.

Господи, какой позор. Как стыдно, что кто-то сейчас увидит этот унижение.

Дверь слетает с петель, впуская в мой личный ад знакомую фигуру. Широкие плечи, резкая, пружинистая походка — я узнаю его по звуку шагов. В проеме замирает Матвей. Его взгляд работает как дефибриллятор: один удар током — и сердце снова начинает качать кровь. Осознание наконец прошибает мозг. Я всхлипываю, и рыдания, которые я сдерживала весь вечер, вырываются наружу вместе с рваной, судорожной икотой.

Всё, что происходит дальше — как в ускоренной перемотке.

Матвей сметает Савелия с пути, будто тот — не человек, а досадное препятствие. Несколько ударов. Глухих, страшных. Звон разбитого фаянса. Я ничего не вижу — Майя загораживает меня собой, становясь живым щитом. Она пытается собрать меня по кусочкам, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее.

— Всё хорошо, — её голос пробивается сквозь шум в ушах. — Я вывела его из-за стола незаметно. Никто не видел. Знаем только мы. Мира, посмотри на меня! Он сделал тебе больно?

Качаю головой, чувствуя, как над макушкой проносится свистящий вздох облегчения Майи.

— Нет… не успел… Мо… — мой голос сорван, горло саднит. — Матвей… он…

Пытаюсь выглянуть из-за её плеча. Там, в тесном пространстве уборной, Матвей стоит над Савелием.

— Матвей… — зову бесцветно. Он не реагирует, его кулаки всё еще сжаты до белых костяшек. — Мо! — выкрикиваю я, и это имя срабатывает как код доступа.

Он оборачивается резко, будто мой голос выдергивает его из кровавого марева обратно в мир живых.

Майя, не дожидаясь просьб, отступает, уступая ему место. Она коротко касается его плеча:

— Увези её отсюда. Я здесь всё разрулю.

А затем обращается ко мне почти по-матерински. — Всё будет хорошо. Позвони утром.

Я благодарно тянусь к нему — как когда-то перепуганной девочкой, которую отбили у своры бродячих псов.

Мо берет меня на руки. Решительно и до боли бережно, унося прочь из этого ада. Наверное, со стороны мы сейчас — идеальный стоп-кадр из «Телохранителя». Тот самый финал, где герой Костнера спасает свою Уитни, закрывая её от всего мира. Только в кино всё заканчивается титрами и красивой музыкой, а во мне — только мелкая, позорная дрожь, не оставляющая места для голливудской романтики. Вместо героической баллады в ушах звенит пульс, а вместо триумфа я чувствую лишь тошнотворный холод.

— Отпущу на секунду, — шепчет он уже на улице, сканируя меня быстрым взглядом. — Нужно завести машину.

Он аккуратно ставит меня на асфальт и спрашивает про пальто. Лезу в клатч за номерком, но пальцы не слушаются — содержимое сумки разлетается под ноги. Мы оба опускаемся на корточки, собирая мой маленький хаос: карты, ключи, расческу… и упаковку презервативов.

Сердце пропускает удар. Я замираю, глядя на этот чертов квадрат в его руке.

— Что?.. — выдыхаю я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Это не мое… Мо, клянусь, это не мое! Я не знаю, откуда…

Он закрывает глаза. Тяжелый вдох, резкий выдох. Я вижу, как раздуваются крылья его носа и дергается кадык. Он не спорит, не обвиняет — он просто вычеркивает эту информацию из реальности, и от этого еще больнее.

Подобрав номерок, Матвей на мгновение оборачивается к дверям клуба. Всё его тело напряжено, как перед прыжком в бездну.

— Садись в машину, — командует он.

Я подчиняюсь слишком медленно — сигналы от мозга до конечностей идут с огромной задержкой.

— Я заберу твое пальто. И Иру.

«Иру». Не «Ирину», как он называл ее весь вечер. Это имя падает между нами, как бетонная плита, окончательно раздавливая всё живое. Он говорит это буднично, ровно — будто вспомнил про забытый зонтик.

Матвей наклоняется ко мне. Не для того, чтобы утешить. Он просто пристегивает ремень — отчужденно, функционально, стараясь не касаться лишний раз. От этого мне становится по-настоящему холодно. Заведенный им двигатель издающий низкое урчание мотора в ночной тишине режет слух сильнее крика. Он блокирует двери, запирая меня в коконе из металла и алькантары, исчезая в дверях клуба.

Я остаюсь одна. Вдыхаю запах кожи, осени и его парфюма который почему-то успокаивает, а не раздражает, чувствую, как внутри разрастается пустота. Тяжелая, затягивающая, почти физическая. Будто кто-то вырезал в груди черную дыру, и она медленно утягивает в себя всё: злость, страх, гордость и последние крохи надежды.

Примечание автора:

В экранизации романа Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра» сценаристы позволили себе маленькую вольность: добавили сцену, которой у Дюма не было. Во время бала распорядитель с важным видом объявляет «второй акт Марлезонского балета», но договорить не успевает — в зал влетает Д’Артаньян, сбивает его с ног и мчится спасать честь королевы. С тех пор выражение «вторая часть Марлезонского балета» прижилось в русском языке как ироничный маркер момента, когда события внезапно выходят из-под контроля и становятся куда веселее, чем планировалось. При этом более корректным с точки зрения оригинала считается вариант «Мерлезонский балет»: он восходит к французскому Ballet de la Merlaison. Однако благодаря фильму в обиходе прижилась и искажённая, но куда более узнаваемая форма — «Марлезонский», которая и продолжает жить своей отдельной, кинематографической жизнью.