Чтение онлайн

Идея подохла в зародыше, стоило Майе заговорить. Улыбка на ее лице потухла, взгляд стал колючим.

«Он заперся с ней в туалете. Против её воли».

Слова, сказанные почти шепотом, ударили по ушам громче сирены. В груди, где секунду назад кипела циничная злость, внезапно стало пусто. И ледяной холод по позвоночнику.

Осознание того, что могло случиться, если бы балерина не дернула меня вовремя за поводок, догнало уже дома. Перекрыло люто. Я понял, что всё могло закончиться не просто дракой, а настоящим концом света. Для всех. Забив на режим и жесткую сушку, я плеснул себе виски. Хотя в клубе весь вечер цедил колу зеро, делая вид, что пью со всеми, лишь бы не лезли с лишними вопросами.

Когда резал корсет кухонным секатором, руки ходили ходуном. Еле удержался, чтобы не сорваться и не поехать обратно — добивать сукиного сына. Он не просто тронул её. Не просто влез на мою территорию. Он сорвал с неё кожу— ту, которую полагается только гладить. Аккуратно. Как чертову драгоценность.

Что я, собственно, и делал. Сантиметр за сантиметром. Позвонок за позвонком. Потому что я не святой. Потому что желание — это такая же часть моей крови, как и адреналин. Но под ним ворочается что-то еще. Гораздо сильнее. Тугая, рвущая скрутка в самом нутре. Бешенство от того, что кто-то посмел относиться к ней, как к ничтожеству.

Пиздец как штормит. С того самого момента в аэропорту в голове бардак. Одна чаша весов орет: «Трогать нельзя, держаться». Вторая — теми же словами, но одна запятая меняет контекст: «Трогать, нельзя держаться».

Возвращение к тому старому вечеру выкрутило меня наизнанку. Тогда она предлагала себя, а я прошелся по ней катком, как последний урод. Собственными руками выставил её в мир без брони. Посмеялся над тем, что для девчонки свято. Оттолкнул.

А она… она это сохранила. Сквозь годы и тысячи километров. Сохранила для меня.

«Ни один не смог перепрыгнуть планку».

Эта фраза крутится в башке, как заевший трек. То ли первая любовь умеет так уродливо-красиво врать, то ли ей за океаном реально никто достойный не попался. Я никогда не строил из себя святого, не рисовал воздушных замков. Она сама меня идеализировала, возвела на пьедестал, на котором мне тесно.

Если бы не звонок Майи, выбивший меня из стойки, — мы бы не остановились. Одними поцелуями дело бы точно не кончилось. Без её прямого «да» я бы не зашел за черту, но даже слепому было ясно: Буба на грани. И хранила она себя явно не для кого-то другого. Все эти годы. Для меня одного.

«Утырок бессовестного».

Внутри всё напрягается. Но если этот выродок после нашей стычки доплелся до стола и накидался там до соплей — значит, в больничку он улетел не из-за моих подач. Я его помял, но не сломал. Его добила собственная тупость и алкоголь.

И вот валяюсь я тут — не труп, не призрак, не чёртова метафора. Живой. Взбешённый. Выжженный до уголь.

Меня возвращает её дыхание. Ровное, тихое — будто чужое благословение в хате, где отродясь не молились. Оно тёплое, как утренний хлеб, и настоящее, как шрам, который не вытравить лазером. И именно это «настоящее» — то, что я всю жизнь обходил по дуге, как болотистую заводь.

Вся моя биография — кривой коридор с перебитой проводкой. Лампы моргают, двери либо заварены наглухо, либо открываются в бетон. Ни перспектив, ни стрелочек «выход там». Только эхо собственных шагов.

Я ведь всегда жил по звериной логике: трахнулись — разбежались. Поболтали — стерли из памяти, как лишний спам.

Ни долгов, ни привязанностей, ни прочей сакральной херни. Установки простые, как прямой в челюсть, только вот с ней они ни черта не фурычат. Лежит, сопит под боком, разрывая к чертям все мои шаблоны.

И самое забавное? Я не хочу шевелиться. Не хочу её будить.

С любой другой я бы сработал как законченный мудак: растолкал, дал пятнадцать минут на сборы и вызвал такси до подъезда. С ней же… с ней хочется просто быть. Варить этот дурацкий утренний кофе, спорить о ресторанах или о том, куда рвануть на выходные. Хочется всей этой бытовой «приблуды» и семейности, от которой я всегда бежал, как от чумы.

Наверное, то, что мы росли вместе, выжгло между нами какой-то канал связи, который не заглушить. Я готов хоть сейчас располовинить своё личное пространство — как в детстве делили одного мармеладного червяка. Пусть захватывает ванную, ставит свои банки в кухне, тащит в мой стерильный серый мир свой розовый хаос. Я даже шкаф этот чертов ей куплю, лишь бы она не уходила.

Но в голову, как змея, заползает подлая, масляная мысль: а не временный ли это передоз? Не помутнение ли от адреналина и ночной близости? Принимать такие перемены — это как заново учиться дышать после нокаута.

Я ведь всю жизнь был арендатором собственной шкуры. Жизнь — временно, бабы — временно, я сам — как кривой черновик на полях, который никто не собирался переписывать начисто.

В то время, как она — чистовик. Без правок, без автосохранений и режима «потом отредачу».

Всё, что касается её, как оказалось годами оседало где-то под рёбрами. Там, в обход всех моих запретов и не желания принимать действительность, обосновалась целая библиотека имени Мирославы Мечниковой. Стеллажи с её смехом, полки с её дурацкими обидами и архив того, как она на меня смотрела.

Я профессионально умею вырубать людей, но не имею ни малейшего понятия, что делать с девчонкой, которая спит на моем плече, пока её «обидчик» остывает в реанимации.

Иногда самая засранная голова рождает самую честную правду.

А правда простая до тошноты: мне страшно. Меня, здорового лося, до усрачки пугает девчонка, которая за месяц перевернула мой мир вверх дном. Стрёмно осознавать, что ты добровольно выбрасываешь все свои читы и броню.

С ней больше не прокатит моё коронное «мне похуй».

Потому что такая любовь — это чистый саботаж. Ты сам снимаешь защиту, встаешь на колени и разводишь руки: «На, бей прямо в мясо». Стоишь как идиот с ребрами наружу, а напротив — человек, который одним словом может сложить тебя в гармошку, как дешевый картон.

Боль последнее чего я боюсь — мы с ней старые кореша. Я боюсь другого: стать слоном в её крошечной посудной лавке. Главный вопрос ведь не в том, любит ли она. А в том, способен ли я не продолбать то, что в сто раз светлее меня? Или мой вечный режим «на отъебись» сожрет и её тоже?

Потолок с трещиной смотрит сверху, как старый сокамерник: знает про меня всё, но молчит из принципа. Батарея щелкает, как метроном в дешевой хрущевке, и её ровное дыхание вплетается в этот звук. А я замер и слежу, чтобы мои внутренние демоны не начали скрипеть, как гнилые половицы, и не дай бог её не разбудили.

Хватит крутить эту карусель. Решил — значит, решил. Будь что будет.

На часах почти десять. Город за окном уже прожевал утро и выплюнул его в пробки.

Для меня это поздно — просто сегодня другие приоритеты. Главный — не громыхнуть, дать ей выспаться. Кому, как не мне, знать, что такое жить в режиме? А её режим моему едва ли уступает.