Чтение онлайн

Титаническим усилием отдираю себя от дивана.

Тело сопротивляется — я буквально отдираю себя от дивана, будто вырываю кусок живого мяса. Пол обжигает ступни ледяным холодом, а в черепе, наоборот, закипает свинец.

Иду к кухонному островку. Короткий марш-бросок, а в голове — свалка из мыслей. Под руку попадается ручка: синяя, дешёвая, без лишних понтов. Хрен знает, откуда она здесь, но в моём пространстве только такие и выживают — функциональные, без родословной и кричащих брендов. Выдираю лист из блокнота, забитого номерами и планами, на которые мне всегда было откровенно похуй.

Пишу размашисто, но четко. Будто подпись ставлю под контрактом, который изменит всё:

«Я в зал. Не теряй».

Перечитываю, и внутри что-то проворачивается. Паршивое, новое чувство. Я никогда так не делал. Никаких записок, никаких обещаний вернуться, никаких намеков на — «жди».

Возвращаюсь в гостиную. Её маленькая чёрная сумка на столе — как инопланетный объект. Смотрится дико, инородно, но именно она подтверждает: всё это не глюк. Жвачка реально спит в моей гостиной. И я впервые в жизни оставляю женщину в своей квартире одну, не чувствуя при этом ни малейшего желания поскорее избавиться.

Я кладу записку на самое видное место и задерживаюсь на секунду, глядя, как сползает плед с её плеча. Поправляю его — осторожно, едва касаясь края ткани. И пока она не просыпаясь тихо шевелится во сне, даю себе еще пару минут просто полюбоваться ею. Понимаю — если не уйду сейчас, не оборачиваясь, то точно положу знатный хер и на Константиныча, и на всю сегодняшнюю тренировку.

Уже на пороге я придерживаю замок ладонью, не давая ему щёлкнуть. Ебануться просто, какая забота — с такого расстояния она один фиг ничего бы не услышала, но я почему-то не могу иначе.

Телефон в кармане вибрирует внезапно, как первый толчок перед землетрясением. Достаю, читаю СМС от Кима: «Чувак, кажется, я облажался. Вчера я сделал по-своему».

Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли веселья — это скорее аперитив перед полноценным апокалипсисом. Пальцы сами, на автомате, вбивают ответ: «Долбаёб. Где ты?»

Внутри всё закипает: руки чешутся начистить и этому табло за его самодеятельность. Под оглушающий бит сердца, который в ушах звучит уже как вой сирены, я прыгаю в тачку и вжимаю газ в пол. Мотор ревет, а в голове пульсирует одна-единственная установка: не проебать. Ни её, ни себя, ни этот призрачный шанс наконец-то перестать быть черновиком.

Похоже, вселенная уже проложила за меня маршрут. И до зала я сегодня, всё-таки не доеду.

Я просыпаюсь так, будто меня мягко вытолкнули на поверхность. Несколько секунд смотрю в потолок, не моргая. Пытаюсь ухватить хоть одну деталь, которая докажет: вчерашнее — не сон. В комнате царит искусственный полумрак, и только узкая лента света под потолком намекает, что день уже в разгаре.

Воздух здесь густой, каждый вдох дается с трудом, но в нём есть что-то терпкое, родное. На задворках сознания вспыхивает: я не дома. Я в его квартире. На его диване. В его одежде.

Иногда любовь оставляет нас в точках, куда разум просто не успевает добежать. Я чувствую не сожаление, а хрупкое послевкусие момента — он ещё не остыл, но уже перестал быть простым. Пытаюсь собрать воспоминания в кучу, как осколки разбитого зеркала, чувствуя себя героиней французского романа, потерявшей все ориентиры.

Слегка пошатываясь, подхожу к окну придерживая сползающие с бёдер штаны и рывком отдёргиваю тяжелые шторы. Свет вливается в комнату ослепительной волной. Замираю, упершись ладонью в холодное стекло. Город внизу раскинулся в стеклянно-бетонной чаше. От высоты двадцать четвертого этажа кружится голова — приятно и чуть пугающе, как на пике па-де-де, когда партнёр поднимает тебя выше, чем ты ожидала.

Прослеживая путь серебристого тумана, который вот-вот должен рассеяться, но всё ещё мягко обволакивает мосты, крыши и автотрассы, я ловлю себя на мысли: всё вокруг движется, дышит и плывёт — словно живое. И всё бы хорошо, если бы Матвей был здесь.

Но его нет.

Первое, что я чувствую по этому поводу, — острый укол под рёбрами. Я на его территории, но это не мешает мне ощущать себя покинутой. Обида «брошенной» девочки и холодный «отказ», знакомый взрослой женщине — это разные языки боли. И я сейчас говорю на первом, чувствуя себя потерянной в чужой песочнице.

Гул пустой квартиры, его запах, небрежно брошенная на стул толстовка — всё вдруг приобретает оттенок тревоги. Словно что-то важное упущено, сорвалось или спрятано между строк. В груди настойчиво поднимается сомнение: а был ли вчерашний вечер таким, каким я его помню?

Прислонившись лбом к холодному стеклу, я позволяю памяти развернуться киноплёнкой, выхваченной из тубуса. Вспышки пролетают вереницей моментов: ошарашенное лицо Матвея после прогона; его руки; моя истерика в машине из-за флирта с Вязевой. Клуб. Пустой трёп за столом. Тихий и важный разговор с Майей, открывший мне глаза на собственное ребячество. О последовавшем позже несостоявшемся изнасиловании я стараюсь не думать — память стыдливо перешагивает через этот мрак.

А вот на нашем с Мо безумии я «подвисаю». Кожа до сих пор помнит всё, вспыхивая в тех местах, где он касался и целовал. Его горячее дыхание у моего уха, требовательность губ — обжигающих, как глоток крутого чая. Он пробовал меня на вкус так, словно я была самым желанным десертом в его жизни.

Никогда не думала, что ожидание продолжения может ранить сильнее, чем финал. Но вот оно — живое доказательство, пульсирующее в груди. Остаётся лишь воображать, чем бы всё закончилось, если бы не телефонный звонок. Тот резкий, абсурдный разрыв реальности.

Новость, звучащая как заголовок желтой прессы: Савелий Савин в коме.

Жалости я не чувствую — ни капли. После его выпада это стало бы предательством самой себя. Но состояние Савы, эта внезапная «отключка», тянет за собой ворох неприятностей.

«Я уважающий себя спортсмен… Мне есть что терять».

Матвей мог серьёзно травмировать Савина. И всё из-за меня. Вина впивается под кожу, и я начинаю лихорадочно накручивать себя: что будет, если правда вскроется? Тревога — это ведь тоже вид ревности. Только ревность к последствиям, которые я не в силах контролировать.

Я резко отстраняюсь от окна, словно мои мысли могли оставить на нём след. Нахожу свой клатч, а рядом — записку.

«Я в зал на тренировку. Не теряй».

Сложно вспомнить, когда я в последний раз видела что-то, написанное Матвеем от руки. Почерк у него красивый. Всего несколько слов, нацарапанных наспех, будто писал на бегу, но именно эти мелкие закорючки на мгновение растапливают внутри лёд. Становится теплее. Спокойнее.

Хотя… нет. Не до конца.

Любовь к Аристову никогда не давала и грамма покоя — она лишь выкручивала громкость паники на максимум, заглушая всё по-настоящему важное. Тревога расползается внутри чернильной кляксой. Где-то между строк всё равно сквозит недосказанность. Сомнение. Мелкая заноза: он снова от меня отказался. Пусть не так безапелляционно, как в первый раз, но итог один.