Чтение онлайн

Несколько секунд тишины растягиваются до абсурдного долго. Цифры загораются, и напряжение, накопленное за недели, схлопывается в коротком выдохе моей «группы поддержки».

— Восемьдесят пять и три!

Кажется, кряхтящий выдох деда услышали все присутствующие. Категория в норме, что не является для меня новостью. Можно двигаться дальше.

Фейс-офф — обязательный цирк, имитация ненависти на потеху публике. Я не клоун, поэтому разыгрывать дешевое шоу и пытаться задавить врага морально до боя не собираюсь. И дело не в том, что я «святой». Досье на Рябцева я изучил вдоль и поперек. Просто считаю ниже своего достоинства полоскать его близких — ту же бабку, единственного родного ему человека — на глазах у репортеров и стада зрителей. Это гнилой прием.

Лоб в лоб. Чужое тяжелое дыхание, расширенные зрачки. Рябцев что-то шипит, из кожи вон лезет, пытаясь продать свой образ «плохиша».

— Завтра ты ляжешь, — скалится он почти ласково, обдавая меня вонью пережаренного кофе и дешевого азарта.

Взгляд встречает его выпад абсолютно стерильно. Уголки губ приподнимаются сами собой — не для него, для собственного внутреннего зверя. Моя уверенность бесит его сильнее любых оскорблений.

Отвечать — ниже достоинства. В этой тишине сейчас веса больше, чем во всем его трэш-токе. Я просто позволяю себе улыбнуться шире, чувствуя, как внутри клетки из ребер и мышц начинает лениво разворачиваться хищник.

— Увидимся, — бросаю через плечо и уже разворачиваюсь, когда в спину прилетает:

— Эй… Аристов.

Замираю. Оглядываюсь, всем видом показывая, насколько мне плевать на его высеры.

— С кем вес сгонял? — тянет он, скалясь и разглядывая мои плечи. — Следы когтей-то свежие.

Ухмыляется, тварь.

— Скинь номерок шлюхи. Сразу после победы наберу ей, пригрею сиротку.

В голове что-то коротит.

Меня годами учили не вестись на дешевый лай. Вбивали: игнор — твое лучшее оружие. Но сейчас во мне просыпается тот самый кроманьонец, который плевать хотел на правила и камеры. Рефлекс собственника, обострившийся после вчерашней ночи, просто сносит предохранители. Одно дело — оскорбить меня, и совсем другое — заглянуть в мою пещеру и коснуться того, что принадлежит только мне.

Секунда — и расстояние исчезает. Я влетаю в его личное пространство, лоб в лоб. Жестко. Камеры зашлись в истеричном щелканье, толпа взвыла, предчувствуя кровь.

— Повтори, — говорю тихо, почти в самые губы.

Внутри всё вибрирует от ярости. Тот первобытный дикарь во мне не хочет судейских очков, он хочет просто свернуть шею любому, кто посмел упомянуть его женщину в таком контексте. Тихий шепот бьет по нервам Рябцева сильнее, чем любой ор. В моих глазах сейчас нет спорта — там только глухая, доисторическая тьма.

Он моргает, но быстро приходит в себя. Даже растягивает довольную улыбку.

— Ой… — тянет он, изображая удивление, — Кажется, задел, — демонстрируя свою желтоватую от чрезмерного потребления кофе эмаль.

Знаю об этой его привычке из того же досье. Он делает именно то, что я считаю низким. Пытается подорвать мой настрой через Бу.

— Не знал, что у тебя на серьёзке девушка есть. Извиняй.

Где-то сбоку уже дёргаются секьюрити. Я чувствую это периферией, но взгляд не отпускаю. Дышу. Считаю. Напоминаю себе, зачем он это делает. Почти удаётся успокоиться.

Почти.

— Но номерок ты всё равно кинь, — добавляет он лениво, через зубы.

Дальше времени не существует.

Руки хватают меня за плечи, тянут назад. Кто-то орёт. Кто-то матерится. Константиныч рычит про штраф и прочее вытекающее дерьмо.

Ушлепан Антон смеётся, уже из-под охраны:

— Расслабься, Мотя. Завтра поговорим.

Я позволяю себя увести. Медленно. Послушно.

Зверь внутри больше не ходит — он стоит, упершись в решётку.

Завтра всё будет.

После весов начинается вторая часть цирка — пресс-зона. Это не чинная конференция с табличками, а душный загон, где пресса напирает со всех сторон. Микрофоны тычут прямо в ебало, словно пытаются выковырять из тебя признание в убийстве, а вспышки камер бьют по высохшим зрачкам. Обычно это комбо бесит меня моментально, как сигнал тревоги в пустом доме, но сейчас я пуст. Эмоций нет — только режим энергосбережения.

Вопросы летят по кругу, скучные и предсказуемые, как методичка для дебилов. Подготовка. Лагерь. Настрой. Самочувствие.

Отвечаю на автопилоте, процеживая слова сквозь зубы. Коротко, сухо, экономя каждое движение челюсти. Публике плевать, что мой организм сейчас мечтает о литре воды и пачке соли. Им не нужен человек — им нужен продукт. Хлеба и зрелищ, желательно с кровью, но чтобы брызги не долетели до их чистых рубашек.

Рябцев рядом на удивление завалил хлебало. Стоит тихо, изображает мебель. Похоже, у Антона прорезался инстинкт самосохранения — или его личный ангел-хранитель в последний момент выдал ему целебный подзатыльник. «Закрой пасть, если хочешь дожить до завтра», — дельный совет.

Сегодня я — образец скучной дисциплины. Но идиллия рушится, когда из толпы вылетает вопрос, который рвет мой безопасный сценарий, как ржавый крюк — тонкую ткань. Какой-то особо борзый журналюга, почуявший кровь, выкрикивает его с прищуром, глядя прямо на мои плечи:

— Матвей, на плечах свежие борозды. Слишком тонкие для борцовских захватов, не находите? Это травмы, полученные на тренировках... или всё-таки в постели?

В зале на секунду повисает звенящая тишина. Рябцев сбоку издает издевательское хмыканье. Константиныч резко втягивает воздух — я кожей чувствую, как старик за моей спиной превращается в гранитную глыбу.

— Контактная подготовка, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не выдал желания пересчитать зубы Рябцеву. — Шла интенсивная работа в партере. Очень интенсивная.

Но журналиста уже не остановить. Он ловит кураж, видя, как я напрягся.

— В партере? — переспрашивает он с ядовитой ухмылкой. — Аристов, вы же профи. Все знают, что за пару дней до клетки — режим тишины и никакой физической близости. Неужели вы нарушили золотое правило ради... скажем так, внеплановой разрядки?

Вспышки камер зачастили, фиксируя мою реакцию. Пресса любит ковырять грязное белье, а тут им подкинули целый мешок. Царапины — слишком неровные, слишком «женские» для сухих протокольных объяснений.

Я рос на его глазах и знаю каждый полутон его гнева. По десятибалльной шкале его ярость сейчас уверенно пробила восьмерку. Для сравнения: вчера, когда он брызгал на меня слюной и крыл трехэтажным матом, было от силы семь. И это при том, что старик еще не в курсе, с каким кайфом я вчера вколачивал его ненаглядную внучку в маты.

Константиныч вырастает рядом бесшумно, накрывая меня своей тяжелой тенью. Ни нотаций, ни яда — старик знает, что на людях мы одна команда. В его руке бутылка. Маленькая, почти игрушечная, но сейчас она для меня ценнее золотого слитка.

— Не геройствуй, — цедит он, не глядя на меня. — Смачивай губы. Маленькими глотками.

Пластик в ладони кажется ледяным и издевательски скользким. Секунд пять я просто тупо смотрю на нее, проверяя остатки воли, потом скручиваю крышку. Первый глоток — крошечный, почти призрачный. Организм внутри взрывается мгновенно, требуя высадить всё до дна.

— Я сказал — маленькими, — прилетает сухой приказ.

— Он и был маленький, — огрызаюсь я, с трудом заставляя себя закрутить крышку обратно.