По камере то вдоль, то поперек,обдумывая жизнь свою, шагаюи каждый возникающий упреквосторженно и жарко отвергаю.Ветреник, бродяга, вертопрах,слушавшийся всех и никого,лишь перед неволей знал я страх,а теперь лишился и его.В тюрьме, где ощутил своюничтожность,вдруг чувствуешь, смятение тая,бессмысленность, бесцельность, безнадежностьи дикое блаженство бытия.Тюрьмою наградила напоследокменя отчизна-мать, спасибо ей,я с радостью и гордостью изведалсудьбу ее не худших сыновей.Года промчатся быстрой ланью,укроет плоть суглинка пласт,и Бог-отец могучей дланьюмоей душе по жопе даст.В тюрьму я брошен так давно,что сжился с ней, признаться честно:в подвалах жизни есть вино,какое воле неизвестно.Какое это счастье: на свободесо злобой и обидой через грязьбрести домой по мерзкой непогодеи чувствовать, что жизнь не удалась.Стихов довольно толстый томик,отмычку к райским воротам,а также свой могильный холмикменяю здесь на бабу там!В тюрьме вечерами сидишьмолчаливои очень на нары не хочется лезть,а хочется мяса, свободы и пива,а изредка — славы, но чаще — поесть.В наш век искусственного мехаи нефтью пахнущей икрынет ничего дороже смеха,любви, печали и игры.В тюрьму посажен за грехии, сторожимый мразью разной,я душу вкладывал в стихи,а их носил под пяткой грязной.И по сущности равные шельмы,и по глупости полностью схожите, кто хочет купить подешевле,те, кто хочет продать подороже.Все дороги России — беспутные,все команды в России — пожарные,все эпохи российские — смутные,все надежды ее — лучезарные.Божий мир так бестрепетно ясени, однако, так сложен притом,что никак и ничуть не напрасенстрах и труд не остаться скотом.Нет, не судьба творит поэта,он сам судьбу свою творит,судьба — платежная монетаза все, что вслух он говорит.Живущий — улыбайся в полный роти чаще пей взбодряющий напиток;в ком нет веселья — в рай не попадет,поскольку там зануд уже избыток.Последнюю в себе сломив твердынюи смыв с лица души последний грим,я, Господи, смирил свою гордыню,смири теперь свою — поговорим.Нет, не бездельник я, покуда головаработает над пряжею певучей:я в реки воду лью,я в лес ношу дрова,я ветру дую вслед, гоняя тучи.Не спорю, что разум, добро и любовьдвижение мира ускорили,но сами чернила истории — кровьлюдей, непричастных к истории.По давней наблюдательности личнойзабавная печальность мне видна:гавно глядит на мир оптимистичней,чем те, кого воротит от гавна.Жаждущих уверовать так много,что во храмах тесно стало вновь,там через обряды ищут Бога,как через соитие — любовь.Мне наплевать на тьму лишенийи что меня пасет свинья,мне жаль той сотни искушений,которым сдаться мог бы я.Волшебен мир, где ты с подругой;женой становится невеста;жена становится супругой,и мир становится на место.Фортуна — это женщина, уступкаей легче, чем решительный отказ,а пластика просящего поступказависит исключительно от нас.Не наблюдал я никогдатакой же честности во взорахни в ком за все мои года,как в нераскаявшихся ворах.Лежу на нарах без движения,на стены сумрачно гляжу;жизнь — это самовыражение,за это здесь я и сижу.Здравствуй, друг, я живу хорошо,здесь дают и обед и десерт;извини, написал бы еще,но уже я заклеил конверт.За то, что я сидел в тюрьме,потомком буду я замечен,и сладкой чушью обо мнемой образ будет изувечен.Не сваливай вину свою, старик,о предках и эпохе спор излишен:наследственность и век — лишьчерновик,а начисто себя мы сами пишем.Поскольку предан я мечтам,то я сижу в тюрьме не весь,а часть витает где-то там,и только часть ютится здесь.Любовь, ударившись о быт,скудеет плотью, как старуха,а быт безжизнен и разбит,как плоть, лишившаяся духа.Есть безделья, которые выше трудов,как монеты различной валюты,есть минуты, которые стоят годов,и года, что не стоят минуты.По счастью, я не муж наук,а сын того блажного племени,что слышит цвет, и видит звук,и осязает запах времени.