На самом краю нашей жизния думаю, влазя на печь,что столько я должен отчизне,что ей меня надо беречь.Весна сняла обузу снежных блузокс сирени, обнажившейся по пояс,но я уже на юных трясогузоксмотрю, почти ничуть не беспокоясь.Я — удачник. Что-то в этом роде.Ибо в час усталости и смутырадость, что живу, ко мне приходити со мною курит полминуты.В Сибирь я врос настолько крепко,что сам Господь не сбавит срок;дед посадил однажды репку,а после вытащить не смог.В том, что я сутул и мешковат,что грустна фигуры география,возраст лишь отчасти виноват,больше виновата биография.Учусь терпеть, учусь терятьи при любой житейской стужеучусь, присвистнув, повторять:плевать, не сделалось бы хуже.Есть власти гнев и гнев Господень.Из них которым я повержен?Я от обоих не свободен,но Богу — грех, что так несдержан.Слова в Сибири, сняв пальто,являют суть буквальных истин:так, например, беспечен тот,кто печь на зиму не почистил.Я проснулся несчастным до болив груди —я с врагами во сне пировал;в благодарность клопу, что меняразбудил.я свободу ему даровал.Как жаждет славы дух мой нищий!Чтоб через век в календаресловно живому (только чище)сидеть, как муха в янтаре.Моим конвойным нет загадокни в небесах, ни в них самих,царит уверенный порядокпод шапкой в ягодицах их.Муки творчества? Я не творю,не мечусь, от экстаза дрожа;черный кофе на кухне варю,сигарету зубами держа.Служить высокой цели? Но мой домни разу этой глупостью не пах.Мне форма жмет подмышки. И притомтревожит на ходу мой вольный пах.О чем судьба мне ворожит?Я ясно слышу ворожею:ты гонишь волны, старый жид,а все сидят в гавне по шею.Когда б из рая отвечали,спросить мне хочется усопших —не страшно им ходить ночамисквозь рощи девственниц усохших?С природой здесь наедине,сполна достиг я опрощения;вчера во сне явились мнеРуссо с Толстым, прося прощения.В неусыпном душевном горении,вдохновения полон могучего,сочинил я вчера в озарениивсе, что помнил из Фета и Тютчева.И в городе не меньше, чем в деревне,едва лишь на апрель сменился март,крестьянский, восхитительныйи древнийцветет осеменительный азарт.А ночью небо раскололось,и свод небес раскрылся весь,и я услышал дальний голос:не бойся смерти, пьют и здесь.Уже в костях разлад и крен,а в мысли чушь упрямо лезет,как в огороде дряхлый хрено юной редьке сонно грезит.Мой воздух чист, и даль моя светла,и с веком гармоничен я и дружен,сегодня хороши мои дела.а завтра они будут еще хуже.Конечно, жизнь — игра. И даже спорт.Но как бы мы себя ни берегли,не следует ложиться на аборт,когда тебя еще и не ебли.Не зная зависти и ревности,мне очень просто и легкодоить из бурной повседневностиуюта птичье молоко.Новые во мне рождает чувствадревняя крестьянская стезя:хоть роскошней роза, чем капуста,розу квасить на зиму нельзя.Муза истории, глядя вперед,каждого разно морочит;истая женщина каждому вретименно то, что он хочет.Царствует кошмарный винегретв мыслях о начале всех начал:друг мой говорил, что Бога нет,а про черта робко умолчал.Живу я безмятежно и рассеянно;соседи обсуждают с интересом,что рубль, их любимое растение,нисколько я не чту деликатесом.Пожить бы сутки древним циником:на рынке вставить в диспут строчку,заесть вино сушеным финикоми пригласить гречанку в бочку.Под утро ножкою точенойона поерзает в соломе,шепча, что я большой ученый,но ей нужней достаток в доме.Я запахну свою хламиду,слегка в ручье ополоснусь,глотком воды запью обидуи в мой сибирский плен вернусь.Жаркой пищи поглощениевкупе с огненной водой —мой любимый вид общенияс окружающей средой.Есть люди — как бутылки: в разговоресветло играет бликами стекло,но пробку ненароком откупорил —и сразу же зловонье потекло.Мой дух ничуть не смяти не раздавлен;изведав и неволю и нужду,среди друзей по рабству я прославленздоровым отвращением к труду.Всем дамам улучшает цвет лицабез музыки и платья чудный танец,но только от объятий подлецагораздо ярче свежесть и румянец.