Вечно и везде — за справедливостьдлится непрерывное сражение;в том, что ничего не изменилось,главное, быть может, достижение.Здесь — реликвии. Это святыни.Посмотрите, почтенные гости.Гости смотрят глазами пустыми,видят тряпки, обломки и кости.Спасибо организму, корпус верныйустойчив оказался на плаву,но все-таки я стал настолько нервный,что вряд ли свою смерть переживу.Порой оглянешься в испуге,бег суеты притормозя:где ваши талии, подруги,где наша пламенность, друзья?Сегодня дышат легче всехлишь волк да таракан,а нам остались книги, смех,терпенье и стакан.Хоть я живу невозмутимо,но от проглоченных обиднеясно где, но ощутиможивот души моей болит.Пусть подави и судьбу не гневиглупой тоской пустяковой;раны и шрамы от прежней любви —лучшая почва для новой.Целый день читаю я сегодня,куча дел забыта и заброшена,в нашей уцененной преисподнейрайское блаженство очень дешево.Когда, отказаться не вправе,мы тонем в друзьях и приятелях,я горестно думаю: Авельзадушен был в братских объятиях.За годом год я освещусвой быт со всех сторон,и только жаль, что пропущутолкучку похорон.Все говорят, что в это летопродукты в лавках вновь появятся,но так никто не верит в это,что даже в лете сомневаются.Бог молчит совсем не из коварства,просто у него своя забота:имя его треплется так часто,что его замучила икота.Летит по жизни оголтело.бредет по грязи не спешамое сентябрьское тело,моя апрельская душа.Чем пошлей, глупей и примитивнейфильмы о красивости страданий,тем я плачу гуще и активнейи безмерно счастлив от рыданий.В чистилище — дымно, и вобла,и пена;чистилище — вроде пивной;душа, закурив, исцеляет степеннопохмелье от жизни земной.Сытным хлебом и зрелищем дивнымнедовольна широкая масса.Ибо живы не хлебом единым,а хотим еще водки и мяса.Раскрылась доселе закрытая дверь.напиток познания сладок,небесная высь — не девица теперь,и больше в ней стало загадок.Друзья мои живость утратили,угрюмыми ходят и лысыми,хоть климат наш так замечателен,что мыши становятся крысами.На свете есть таинственная власть,ее дела кромешны и сугубы,и в мистику никак нельзя не впасть,когда болят искусственные зубы.Духом прям и ликом симпатичен,очень я властям своим не нравлюсь,ибо от горбатого отличентем, что и в могиле не исправлюсь.Нет, будни мои вовсе не унылы,и жизнь моя, терпимая вполне,причудлива, как сон слепой кобылыо солнце, о траве, о табуне.К приятелю, как ангел-утешитель,иду залить огонь его тоски,а в сумке у меня — огнетушительи курицы вчерашние куски.Бездарный в акте обладаниятак мучим жаждой наслаждений,что утолят его страданиялишь факты новых овладений.Зря ты, Циля, нос повесила:если в Хайфу нет такси,нам опять живется веселои вольготно на Руси.Ты со стихов иметь барыш,душа корыстная, хотела?И он явился: ты паришь,а снег в Сибири топчет тело.Слаб и грешен, я такой,утешаюсь каламбуром,нету мысли под рукой —не гнушаюсь калом бурым.Моим стихам придет черед,когда зима узду ослабит,их переписчик переврети декламатор испохабит.Я тогу — на комбинезонсменил, как некогда Овидий(он также Публий и Назон),что сослан был и жил в обиде,весь день плюя за горизонт,и умер, съев несвежих мидий.Приятно думать мне в Сибири,что жребий мой совсем не нов,что я на вечном русском пиремеж лучших — съеденных — сынов.Я пил нектар со всех растений,что на пути своем встречал;гербарий их засохших тенейтеперь листаю по ночам.Был ребенок — пеленки мочил я,как мог;повзрослев, подмочил репутацию;а года протекли, и мой порохнамок —плачу, глядя на юную грацию.Как ты поешь! Как ты колышешьстан!Как облик мне твой нравится фартовый!И держишь микрофон ты, как банан,уже к употреблению готовый.Словить иностранца мечтает невеста,надеясь побыть в заграничном кинопосредством заветного тайного места,которое будет в Европу окно.Где ты нынче? Жива? Умерла?Ты была весела и добра.И ничуть не ленилась для ближнегоиз бельишка выпархивать нижнего.Жена меня ласкает иногдасловами утешенья и привета:что столько написал ты — не беда,беда, что напечатать хочешь это.