Чтение онлайн

Ему трудно было сохранять равновесие на узком выступе, но он сражался с такой энергией и осмотрительностью, словно не думал об отступлении. Он не прижимался к скале, которая стесняла бы его движения, а встал на краю утеса. Малейший неосторожный шаг или плохо рассчитанный взмах, - и он упал бы в пропасть. Он бил своего противника, не переводя дыхания, а орел не мог достойно ответить ему. Несколько раз орел отступал, волоча перебитое Коленом крыло, но снова бросался в бой, сверкая глазами и выставив вперед когти.

Наконец Колен Патюрель сумел нанести удар по шее. Бросив дубинку, он выхватил нож, перерезал птице горло и швырнул ее в пропасть.

– Пресвятая богородица!
– прошептал старый Колен.

Все были смертельно бледны, по лицам струился пот.

– Так вы собираетесь меня поднимать?
– донесся голос вожака.
– Чего вы ждете?

– Сейчас, ваше величество.

Колен Патюрель перекинул тело арлезианца через могучие плечи, и начался мучительный и долгий подъем с ношей. Оказавшись наверху, он с минуту отдыхал, стоя на коленях и переводя дыхание. Кровь из ран, нанесенных птицей, бежала по груди и оставляла следы на белом бурнусе.

– Я хочу оставить арлезианца здесь, - заявил он, - но не могу бросить его на растерзание хищным птицам.

– Ты прав, Колен. Похороним его по-христиански.

Пока они разгребали камни, чтобы найти место, где можно было бы вырыть ножами могилу, Анжелика подошла к Колену Патюрелю, сидевшему на камне.

– Позволь мне поухаживать за твоими ранами, как вчера ты ухаживал за моими, Колен.

– Как я могу отказать, дорогая моя! Эта птица здорово изранила меня. Вытащи из заплечного мешка бутылку с коньяком и полей раны.

Он даже не вздрогнул, когда она протирала нанесенные орлом глубокие раны на его груди. Прикасаясь к его телу, Анжелика чувствовала, как возрастает ее уважение. Такой человек - гордость своего создателя.

Однако Колен Патюрель больше не думал о битве с орлом. Его мысли занимал Франсис-арлезианец, и боль его сердца не шла ни в какое сравнение с болью от ран, кровоточащих на его груди.

Глава двадцать седьмая

Три дня они блуждали среди голых обжигающих скал, терзаемые жаждой, и больше уже не передвигались по ночам, чтобы избежать несчастного случая в темноте. Местных жителей здесь было немного, но на второй день их окликнули два мавританских пастуха, пасших свое стадо в поросшем травой ущелье и подозрительно следивших за группой оборванцев, среди которых была женщина и еврей в длинном черном плаще.

Колен Патюрель крикнул им, что они направляются в Мелажни, и это вызвало удивленные возгласы пастухов. Зачем идти в Мелажни через горы, когда самый короткий путь лежит через долину, где есть хорошо обозначенная дорога, расчищенная еще Мулаи Исмаилом и его черными рабами? Это или чужаки, сбившиеся с дороги, или разбойники, или - упаси Аллах - беглые христианские рабы! Оба пастуха рассмеялись при этом последнем предположении, но вдруг выражение их лиц изменилось, и они стали перешептываться, не отрывая глаз от путников, находившихся по другую сторону ущелья.

– Дай мне лук, Жан д'Гарростегю, - сказал Колен Патюрель, - а ты, Пиччинино, стань передо мной так, чтобы они не видели, что я делаю.

Вдруг мавры завизжали и пустились наутек. Но стрелы нормандца впились им в спины, и они покатились по крутому склону, а их овцы, перепугавшись, ринулись в ущелье, и многие из них свалились вниз, переломав себе ноги.

– Стоило им поднять тревогу, и вся деревня поджидала бы нас у выхода из этой долины.

Они были начеку. Им была видна дорога, о которой говорили пастухи, но не могло быть и речи о том, чтобы воспользоваться ею. Изорванная одежда и усталый, озабоченный вид выдали бы их первому встречному. Нужно было продолжать путь среди скал под палящим солнцем и бездонным голубым небом, под которым камни выглядели как обглоданные кости. Языки у них распухли от жажды, ноги кровоточили. К вечеру они увидели водоем, блестевший внизу, и, хотя спуск со скал был очень крутым, решили добраться до него, видя в этом свое единственное спасение. Подойдя ближе, они услыхали рычание и рев, эхом отдававшиеся в ущелье.

– Львы!

Они держались на крутых скалах, а звери, побеспокоенные срывавшимися из-под ног камнями, рычали под ними. Анжелика держалась за куст можжевельника, опасаясь, как бы он не вырвался из земли с корнями, и видела красно-бурых хищников, бродящих в нескольких футах под ее ногами.

Нормандец, находившийся чуть выше ее, увидел, как она побледнела, разглядел ужас в ее глазах.

– Анжелика!
– позвал он. Когда он приказывал, его спокойный, ровный голос звучал по-иному, глубже и резче, и никто не мог не подчиниться ему. Анжелика, не гляди вниз! Не шевелись! Протяни мне руку!

Он поднял ее, как перышко, и она вцепилась в него, прижимаясь лицом к его мощному плечу, чтобы не видеть, что творится внизу. Он терпеливо дождался, пока она перестанет дрожать, и, воспользовавшись тем, что леденящее кровь рычание львов на мгновение стихло, закричал:

– Поднимаемся обратно! Нечего испытывать судьбу!

– А вода!
– простонал Жан-Жак.

– Иди и набери, если ты такой смелый.

Вечером Анжелика сидела поодаль от других. Все остальные устроились вокруг крошечного костерка - они осмелились разжечь его, чтобы испечь найденные клубни дикого картофеля. Она прислонилась головой к скале и мечтала о шербетах и ледяном питье, о воде, струящейся в тени пальм. "Ванну!
– простонала она, - пить! Я больше так не могу!"

Она почувствовала на своей голове ладонь - такую большую, что она могла принадлежать только нормандцу. Анжелика не имела сил пошевелиться, но он мягко провел по ее волосам, чтобы заставить ее поднять голову и увидеть кожаную бутыль с остатками воды, которую он протягивал ей. Она вопросительно подняла глаза.

– Это для тебя, - сказал он.
– Каждый отдал тебе последнюю каплю из своей порции.

Теплая вода показалась ей нектаром, а мысль, что эти неотесанные люди жертвовали ради нее, придала ей мужества.

– Спасибо. Завтра мои дела пойдут лучше, - произнесла она, стараясь растянуть губы в улыбке.

– Конечно! Если кто-нибудь из нас и сможет терпеть дальше, то это будешь ты, - ответил он с такой убежденностью, что она действительно поверила ему.

"Так мужчины считают меня более сильной, чем я есть", - подумала она, несколько успокоившись и вытягиваясь на своем каменном ложе.

Она чувствовала себя ужасно одинокой со своей усталостью, несчастьями и страхами, как будто сидела в глубоком колодце, полностью оторванная от остального мира. Не то же чувствовал Данте, когда спускался в ад и слушал лай - в три глотки - Цербера? Не похоже ли это на ад? Да, это был ад, если бы не самоотверженность товарищей, предложивших ей последний глоток воды. Безнадежно! Но теперь забрезжила надежда. "В один прекрасный день мы увидим колокольни христианского города на фоне звездного неба, мы опять будем дышать свободно, мы напьемся..."

На следующий день они спускались на равнину. Львы терзали остатки лошади, а это означало, что неподалеку есть селение. Они уже слышали собачий лай и опять повернули к горе, но вид колодца заставил их вновь вернуться к опасным для них населенным местам. К счастью, поблизости никого не было. Самого легкого, Жан-Жака, надежно обвязали веревкой и спустили в колодец с двумя тыквенными бутылками. Они слышали, как он плещется, а потом раздался такой вопль, что его поскорее вытащили наверх.

Беднягу рвало так, что, казалось, душа у него расстается с телом. На дне колодца он почувствовал под ногами скелет животного. Не удержавшись, он наклонился попить, но проглоченная им вода была настолько отравлена разлагающимся мясом, что он чуть не умер на месте. Весь остаток дня он мучился от спазмов и едва тащился.