Чтение онлайн

– Плата, - ворвался в его полудрёму голос солдата. Молчун приоткрыл глаза и уселся, рассматривая брошенный в его камеру свёрток. Внутри обнаружилось несколько картофелин, кусок хлеба и морковь. Он поспешно отложил их в сторону, казалось, одного взгляда хватит, чтобы он схватил всё и быстро проглотил. Желудок охватило страстное желание поесть.

– Вот и всё, чего стоят наши жизни, - буркнул он, почувствовав себя обречённым. Подняв взгляд, посмотрел в темноту угла, но оттуда не донеслось ни слова. – Что замолчал?

Следующие пять минут тишины ввергли его в ужас. Он и представить не мог, что однажды неизвестный может и правда смолкнуть. Стиснув зубы, он пристально всматривался в угол и ждал, когда же до него донесётся полубезумный хохот, за которым последует какая-нибудь фраза, наверняка полная дикости, как это часто бывало. Но тишина не прерывалась. Нахмурившись, узник зажал в ладони морковь и забрался на нары с ногами, спихнув остальную еду на пол, только бы она исчезла из поля зрения. Пучина отчаяния стремительно приближалась.

***

Последние курсы готовились к испытаниям, экзаменов у них не было, зато предстояло кое-что пострашнее. И если раньше мы провожали их взглядами зависти, то теперь настал их черёд. Но и нашему курсу преподнесли огромную свинью. В середине июля Цепеш сдержанно поздравил меня и с радостью сообщил, что он договорился с преподавателем Корсоном, который обучал группу аристократов во главе с Тильром, устроить командные бои. Я принял новость с суеверным ужасом, невольно посмотрев на Кайла, однако тот стоял с каменным лицом, только согласно кивнул. Пришлось и мне дать согласие. Как сказал преподаватель, это должно укрепить наши отношения. Ха-ха три раза. Если победим мы, нас будут только сильнее ненавидеть, а если проиграем - начнут насмехаться в попытке опустить ниже некуда.

День для командного боя выдался хорошим: солнце светило, травка зеленела, и было тепло. Мы заняли внушительную часть плаца, преподаватели согнали с неё остальных учащихся, и те расположились вокруг. Когда нам отдали команду начинать, я думал, оглохну. Студенты болели то за нас, то за наших противников, орали и хлопали. Шум стоял невообразимый. И мы определённо выигрывали. Но только потому, что в нашем дуэте мы уже сработались, да и с лидерством проблем не возникало, я признавал главенство Кайла. Так что мы сражались слаженно, прикрывая спины друг другу. У аристократов дела шли хуже, они спорили, кто будет главенствовать, чей род длиннее и заслуги перед королем выше. Идиотизм. Не об том на поле боя думать надо! Впрочем, нам это только на руку. Мы вышли победителями, но радости от победы я не испытывал. Во время боя провалился следом за мечом, выставив себя в глупом свете, и аристократы принялись надо мной смеяться, чем Кайл и воспользовался. К тому времени, как они скоординировались, было уже поздно. Урок на в

сю жизнь: сначала победи, а потом глумись.

Корсон ушел злой, пообещав, что в следующем сражении мы точно проиграем. Как я заметил, между преподавателями велось нешуточное противостояние, кто лучше. Выясняли они это одним путём – чьи ученики сильнее, тот и побеждает. Так что Цепеш на радостях отпустил нас с тренировки рано, дав редкую возможность отдохнуть.

Я воспользовался этим, чтобы лишний раз пообщаться с Искрой. Наши отношения нельзя было назвать хорошими. Я, конечно, понимал, что это мой внутренний мир, я там и король, и сам господь бог, а зверь лишь отражение меня самого. Моё второе я, если хотите. Всего-то и нужно, что победить его. Звучит легко. А вот сделать сложно. Как бы ни начался наш бой за право владения телом, я неизбежно проигрывал. Не помогало ничего - ни настрой, ни грозные выкрики.

После нашей победы в командных боях, оба преподавателя взъелись друг на друга, а потому командные бои вошли в норму. Счёт вёлся с переменным успехом. Иногда побеждали мы, иногда наши противники.

Когда мне предложили сражение тет-а-тет, я первое время отказывался. Не было у меня уверенности, что без поддержки смогу одержать победу. Но моего мнения не спрашивали, а потому вскоре, Цепеш объявил, что мне предстоит одиночное сражение со старшим принцем.

Кайл на это только пожал плечами. А когда я завёл с ним разговор о грядущем поединке, чтобы узнать сильные и слабые стороны его брата, думаете, он ответил? Нет! Сказал, что это я должен выяснить сам, а помогать мне он не намерен. Вот и спрашивается, как я смогу победить противника, который старше меня на шесть с лишним лет и, соответственно, гораздо опытнее? О чём Цепеш думал, соглашаясь выставить меня против Генриха, я не понимал.

И вот наступил день поединка.

На плацу собралось больше студентов, чем обычно, даже младший принц соизволил явиться.

Мы с Генрихом неподвижно стояли друг напротив друга, только сузившиеся до минимума зрачки выдавали готовность. Он бросился резко, почти незаметным движением понимая клинок. Шаг вперёд, и мир начинает вертеться в бешеном ритме. Резкие смазанные рывки, взблески мечей, тени, мелькающие по камням. Казалось, мечи являются продолжением нас самих. Быстрее. Неподдающиеся контролю потоки стремительно растеклись по плацу. Быстрее! Молниеносные развороты, обманные удары, блоки. Металл и потоки сплелись воедино. Быстрее!! Тёмная, почти чёрная кровь веером брызг разлетелась под ноги студентов. Я охнул от неожиданности и боли, где-то внутри зашевелилась Искра. Она выглянула, пристально вглядываясь в происходящее вокруг, а потом незримые нити резко протянулись к горлу противника и пронзили его.

***

Пролежал я в палатах целителей не меньше месяца, всё это время общался с Искрой, казалось, происшествие на плацу сплотило нас. Она была рада мне, и когда я обращал свой взгляд внутрь себя, встречала взглядом преданной псины. Рана заживала быстро. Целители покачивали головами и говорили, что у меня сильный молодой организм, но я знал, что на деле происходит. Потоки опутывали меня как паутина муху и лечила, восстанавливая повреждённые ткани. Не знаю, почему Искра решила придти на помощь, наверное, понимала, что если умру я, она тоже прекратит своё существование. А жить нам обоим хотелось.

Когда я выздоровел, на меня обрушились страшные новости – Генрих заболел. Он умирал долго, почти два месяца. До меня доходили только обрывочные слухи, но я и так прекрасно понимал, что происходит. Это была вовсе не болезнь – внутри принца сидел сгусток моих собственных потоков и медленно его убивал. Против этого не было лекарства. И, наверное, даже я сам не смог бы ему помочь. Разве что добить из жалости, чтобы не мучился, но этого я не стал бы делать, будь у меня хоть сотня возможностей. Я не испытывал к нему жалости. Порой это казалось глупым, но когда я вспоминал год унижений, начинал испытывать удовлетворение от мысли, что мой враг дохнет, как безродный пёс – в мучениях, захлёбываясь собственной кровью.

А потом он действительно умер. Вот так просто.

После смерти наследного принца академия погрузилась в траур. Всюду можно было видеть лица с печатью грусти, за которой скрывалась потаённая радость. Лорды перешёптывались, посматривая то на Кайла, то на Тильра, то обращая своё внимание на других отпрысков не менее знатных фамилий, гадая, кому передадут впоследствии корону. Сам Кайл оставался спокойным, как скала среди бушующего океана, не выражая никаких эмоций, вроде беспокойства или радости.

Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло, только Тильр, Алексей и Годрик ходили, как в воду опущенные. Оно и понятно, их друг погиб, то ещё потрясение. Мне не было их жаль, в какой-то мере я радовался, что меня, наконец, оставили в покое. И только изредка чувствовал уколы совести, шепчущей, что я - убийца. Впрочем, если я думал, что горе отвлечёт герцога от моей персоны, то крупно просчитался. Уже был поздний вечер, когда я сидел в библиотеке и зубрил ненавистное богословие. Получалось не очень. Проблема вовсе не в том, эта наука – если можно этот бред назвать благородным словом «наука»!
– плоха сама по себе, скорее, во мне самом. И виной тому вовсе не лень. Тому, что мне было интересно, я учился с удовольствием. Впрочем, тому, что меня не слишком интересовало, тоже учился, хоть и через силу. Экзамены сдам вполне прилично, хоть и забуду всё уже через неделю. Дело в том, что я сквозь мою нелюбовь к церкви даже богословие виделось в самых мрачных тонах.