Чтение онлайн

Я смотрю на пузырьки в шампанском и понимаю, что сейчас либо уроню бокал, либо глупо рассмеюсь.

— СМИ любят спешить, — произношу я наконец. — Иногда сенсации разгоняют раньше подтверждения фактов.

— О, безусловно, — кивает он. — Но в данном случае факты, как я понимаю, подтверждены. Ведь новостные ленты должны быть особенно деликатны с информацией касательно такого высокого международного уровня. Если речь действительно о “Синем Монахе”, то вопрос ведь не только в его идентификации, но и в юридической судьбе предмета. Спор обещает быть весьма изящным. Для России это утраченная императорская драгоценность. Для Британии — камень, который, если верить документам, был приобретен короной вполне законно, просто так и не успел покинуть пределы России.

Он чуть склоняет голову и жестикулирует, будто делится со мной красивой исторической подробностью. А я мысленно приказываю себе стоять ровно, хотя в обычной обстановке этот разговор меня давно бы опрокинул. Мне хочется возразить, что это ложь, и сослаться на архивы. Но это означает выдать себя с головой.

— Согласитесь, в подобных обстоятельствах слово “реституция” может означать весьма разные маршруты, — он делает маленькую паузу, наблюдая за мной поверх бокала. — Такие вещи, знаете ли, редко принадлежат только одной истории. Особенно если за них уже однажды заплатили.

Значит, они уже в игре. Не “если камень найден”, а “когда вы нам его вернете”.

— Как удобно, — пытаюсь отшутиться, но получается саркастично. — Стоит фамильной драгоценности всплыть на поверхность, и у нее тут же находится несколько историй, несколько хозяев и несколько версий справедливости. Я бы на месте всех заинтересованных сторон сначала убедилась, что предмет существует в той форме, в какой о нем сейчас так охотно рассуждают.

Вежливость в моем голосе держится на одном упрямстве. Еще чуть-чуть — и я начну оглядываться, как человек, который внезапно понял, что разговор давно идет не при нем, а о нем.

Меня стремительно переигрывают, а я совершенно не готова защищаться. Харрис, кажется, это прекрасно понимает, хотя и не считает меня дурочкой. Что, пожалуй, еще неприятнее. И вряд ли он допускает, насколько наивной я могу быть.

— О, конечно. И все же слухи восхитительны, не правда ли? — он наклоняет голову. — Говорят, камень изменил форму, но сохранил сердце.

У меня леденеют ладони и, кажется, сползает улыбка с лица. Усилием воли возвращаю ее обратно.

Он делает вид, что не замечает, и продолжает по-светски непринужденно:

— И, если верить новостям, сегодня даже была сорвана попытка его изъятия. Неловкая ситуация. Особенно когда предмет представляет интерес сразу для нескольких сторон, каждая из которых уверена, что действует в интересах истории. Как такое могло случиться? В наши-то дни!

Меня не предупреждают. Меня знакомят с расстановкой сил, когда торг уже начался.

Я не успеваю ничего ответить — все мысли врассыпную. Впрочем, достаточно времени этот атташе мне не дает. Добавляет с успокаивающей ноткой:

— К счастью, дипломатия существует именно для того, чтобы подобные недоразумения не портили вечер.

Что я понимаю приблизительно так: не дергайтесь, дорогая, мы предпочитаем изымать красиво.

Его взгляд плавно опускается на мою грудь.

На мой сапфир.

— Ваше украшение, Анастасия Петровна... — он наклоняет голову, разглядывая камень, — вполне могло бы составить конкуренцию легенде. Брошь великой королевы Виктории, к примеру. Тоже сапфир, схваченный в кольцо бриллиантов. Даже не знаю, что выглядит лучше.

Я улыбаюсь. И даже умудряюсь приподнять бокал.

— Благодарю за комплимент. Вы слишком любезны.

Если я доживу до утра, мне стоит поставить себе памятник за способность держать лицо в аду.

В голове в это время уже нет мыслей, только вопросы. Я проспала сенсацию и собственную публичную казнь. Кто слил информацию? Что именно известно? Сколько времени у меня осталось? И главное — как отсюда уйти.

Ставлю бокал обратно на столик.

— Прошу простить, мне нужно...

Я не договариваю. Откланиваюсь и едва не врезаюсь в грудь Барса, про которого я совершенно забыла и который как раз шагает мне навстречу. Беру его под локоть и иду прочь, чувствуя взгляд атташе спинным мозгом. Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Или догадывается. Или проверяет.

— Что случилось? — тихо спрашивает Андрей.

— Он сказал, что за мной охотится вся Москва, — пытаюсь шутить, но получается судорожно и рвано. — Нам надо срочно уходить.

Барс не меняется в лице, но я чувствую, как вокруг него воздух становится жестче.

Мы возвращаемся в вестибюль. Я все еще улыбаюсь и отвечаю на приветствия незнакомцев, но меня колотит. Как я могла вообразить себе, что тут обитают идиоты?! Как могла надеяться, что выйду отсюда невредимой?!

Мне кажется, я вижу в толпе знакомый жест. Короткое движение плечом и кистью, как будто человек в полоборота что-то объясняет собеседнику и при этом не сводит глаз с главного.

И запах. Терпкий, с ноткой табака и амбры. Темный, дорогой, с сухой горечью, от которой у меня сбивается ритм сердца. Знакомый до боли.

Парфюм Егора. Еле уловимый шлейф брусничного дыма.

Я останавливаюсь. Верчу головой, вглядываясь в лица, в тени, в отражениях в темном дереве панелей. И нахожу.

Марк.

В смокинге он выглядит так, будто родился именно для таких интерьеров: безупречный, собранный, чуть ироничный. Рядом с ним — самый обычный, ничем не примечательный мужчина. Средний рост, среднее лицо, средний костюм. Такого забудешь через две секунды.

Марк что-то говорит ему и все это время не сводит с меня глаз.

Собеседник спрашивает у него что-то еще. Марк кивает. А тот переводит взгляд мне на грудь. На колье. У меня внутри все обрывается.

Я впиваюсь пальцами в Барса.

Медленно поворачиваюсь к нему, что-то произношу — не помню что, кажется, какую-то бессмыслицу про музыку или шампанское — а сама уже оглядываю людей у входа.

И вижу их.

Слишком прямые, поразительно пустые лица. Разительно одинаковая манера смотреть будто сквозь собеседника. Вроде бы общаются с другими, и часто бросают взгляды в нашем направлении. Ни один из них не встречается со мной глазами, но я чувствую, что они следят за каждым моим движением. Они распределены вокруг входа так, словно это случайность, но я уже слишком далеко зашла в эту историю, чтобы поверить в случайности.

И самое главное — Барс тоже их видит. Изо всех сил изображаю радость. Рукой глажу его лацкан, как влюбленная дурочка.

Он берет меня крепко под локоть.

— Идем, — произносит он тихо.

Я не спорю.

Он ведет меня быстрым шагом вдоль стены, мимо витрины, мимо лестницы, мимо какой-то группы гостей, которые расступаются, не успев понять, почему мы так резко сорвались с места. Барс толкает тяжелую дубовую дверь, и мы оказываемся в маленькой, но очень уютной библиотеке.

Встроенные в стены исполинские шкафы с витражным остеклением. Книги от пола до потолка. Массивный дубовый стол с идеально разложенными британскими газетами, кожаные “ушастые” кресла и абсолютная тишина.