Чтение онлайн

Мы оба настораживаемся.

В комнату кто-то входит на шпильках. Цок-цок по мрамору. Медленно. Уверенно.

Настя застывает у меня в руках так резко, будто ее выключили. Потом чуть поворачивает глаза — ровно настолько, чтобы увидеть меня.

И узнает.

Я чувствую это по тому, как меняется ее хватка. До этого она пыталась оторвать мою руку от лица. Теперь вцепляется в нее обеими ладонями, как в спасательный круг. Спиной вжимается в меня сильнее, дрожит.

Из глаз ее катятся слезы. Тихо. Беззвучно. Просто льются по щекам и исчезают где-то на моей кисти.

Цокот возвращается, приближается к нам. Пауза. Шорох ткани. Включается вода. Потом выключается.

Настя едва слышно дышит мне в ладонь. Ее позвоночник упирается мне в грудь. Лопатки подрагивают. Запах духов, теплой кожи, меха и страха бьет в голову куда сильнее, чем должен в такой момент.

Проклятье. Не сейчас.

Чужие каблуки снова цокают туда-сюда. Женщина, не уходит. Крутится у зеркала или ждет кого-то. Я чувствую, как Настя пытается дышать мельче, тише. Я тоже. Мы стоим, не шевелясь, спрятанные за тяжелой портьерой, как любовники из дешевой комедии, если бы за дверью ждал ревнивый муж, а не смерть.

Наконец, шпильки выходят в коридор. Дверь закрывается.

Я наклоняюсь к ее уху.

— Уходить надо сейчас, если хочешь жить, — шепчу я и медленно убираю ладонь.

Она резко разворачивает голову ко мне. В темноте за портьерой ее глаза блестят дико, мокро.

— Предатель, — выдыхает она едва слышно.

Я чувствую, как во мне поднимается та самая злая нежность, от которой всегда одни проблемы.

— Сказала женщина, которая приволокла сапфир на собственном теле прямо в зубы британцам, — шепчу в ответ. — Тише. И снимай туфли.

Она хочет что-то еще бросить мне в лицо, я это вижу по тому, как у нее дрожат губы. Но, слава Богу, соображает. По мрамору стукает обувь, Настя становится ниже. Беру ее туфли и ставлю на самый верх на этажерку.

На моих часах остается меньше минуты.

Осторожно приоткрываю щель в двери.

Коридор виден кусками. Барс стоит к “серой” вполоборота и что-то ей втолковывает с таким увлечением, будто от его жестикуляции зависит международная стабильность. При этом он грамотно держит корпусом сектор и полностью перекрывает ей обзор на нас.

Красава.

И тут бахает.

Хлопок получается даже лучше, чем я рассчитывал. Не просто звук — удар по нервам. Под витриной рвется воздух, стекло осыпается мелкой блестящей крошкой, кто-то вскрикивает так, будто его режут, и в ту же секунду половина “гостей” перестает быть гостями.

Спецназовцы проявляются мгновенно. Половина из них падает на колено. Пушки берут разное направление. Кто-то рявкает что-то в гарнитуру и бежит в холл.

Барс не теряется ни на миг. Хватает “серую”, прижимает к себе и разворачивает ее спиной к дамской комнате, словно героически прикрывает собой от неведомой угрозы.

Шум набирает децибелы. Крики. Звон стекла. Мат. Чей-то плач.

Свет моргает и гаснет как раз над нашей частью коридора. Идеально.

И в этой сумятице мы с Барсом встречаемся глазами.

Благодарю его одним кивком. Он не отвечает. Ему сейчас не до мужской дружбы.

Дергаю Настю за собой.

Мы выскальзываем из дамской комнаты на цыпочках, потом почти бежим к дальнему служебному ходу. Там пусто — как я и надеялся. Все, кому не плевать на взрыв, сейчас смотрят в другую сторону.

Настя дышит резко, но не ноет, не тормозит, не устраивает сцен. Только один раз цепляется пальцами за мой рукав, и я понимаю — не потому, что хочет остановить, а потому, что темно и ей нужен ориентир. Я чувствую по натяжению пальцев, что она успевает. Значит, можно ускоряться.

Это почему-то действует на меня сильнее, чем должно.

Спускаемся на половину пролета. Я прижимаю ее к стене, слушаю.

Теперь бег во весь опор.

Коридор. Поворот. Еще дверь. Котельная.

Влетаем внутрь. Захлопываю за собой, включаю карманный фонарь на минимуме. В этом сером техническом аду после золота и люстр все кажется честнее. Здесь все так же гудят насосы, но это ощущается, как блаженная тишина по сравнению с тем, что творится сейчас наверху.

— Сюда, — рявкаю я.

Настя смотрит на меня так, будто сейчас то ли врежет, то ли заплачет, то ли сделает обе вещи одновременно.

— Снимай свои перчатки и надевай носки, — командую так, будто она один из моих парней. — Быстро. Две пары.

Она открывает рот:

— Я уже один раз говорила тебе…

— А я тебе сказал молчать и шевелиться.

Мой тон действует лучше любого довода. Она вскидывает подбородок с чистой ненавистью, но послушно натягивает носки. Я уже вытаскиваю из-за трубы болотные сапги и ставлю перед ней.

— Это еще что?

— Твой билет из этого дома. Надевай.

— Я в это не полезу.

— Тогда оставайся. Через три минуты тебя разденут до скелета, найдут камень и, возможно, даже вежливо извинятся перед тем, как сломают тебе хребет. Выбирай.

Глаза у нее вспыхивают. Но спорить времени нет, и она это понимает. Влезает в это уродство, пошатывается, упаковывая в резиновые штанины свою объемную юбку. И становится похожа на клоуна или аниматора в костюме Карлсона. Это даже к лучшему. Теперь никто не заподозрит в ней светскую львицу.

Пока она возится, я выскакиваю в соседнюю комнату, забираю пистолет. И прежде, чем она успевает опомниться, уже срываю с нее горностаевое манто.

— Эй!

— Не ори.

Швыряю ей свою куртку.

— Надень.

Она хватает ее обеими руками. Мех летит в рюкзак. Туда же — жилет официанта. Я быстро натягиваю худи, затыкаю за пояс пистолет. Сам прыгаю в свои болотники. Потом затягиваю на ней ремни вейдерсов. Теперь она — бесформенный кокон из резины и моей старой штормовки.

Каждое движение отработано. Быстро. Жестко. Без сантиментов. Если сейчас дать себе хоть одну лишнюю эмоцию, мы оба останемся здесь в виде красивой баллады о глупой любви.

— Слушай меня, — я беру ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Внизу будет темно, мокро и вонять так, что захочется сдохнуть. Не вздумай отпускать мой рюкзак. Иди след в след. Если услышишь шум — замри. Поняла?

Из коридора доносятся первые крики.

Уже близко.

Подхватываю рюкзак, хватаю Настю за запястье.