Чтение онлайн

Когда более или менее прихожу в себя, трясу головой, чтобы мозги встали на место. Настя дышит рядом, как загнанная.

— Тс-с-с, — шиплю я, и она смолкает.

Стоим притихшие, слушаем шум воды. Кроме писка крыс ничего больше не отзывается.

Я вспоминаю еще об одной вещи.

— Где твой телефон?

Она молчит секунду.

— В клатче.

— Где клатч?

— Не знаю.

Я оборачиваюсь в темноту, хотя смотреть тут бессмысленно.

— Не знаешь?

— Наверное, остался в дамской комнате, — огрызается она. — Я не проводила инвентаризацию, пока ты меня душил.

Дежа-вю. Не могу сдержаться. Она слышит, как я хмыкаю.

— Ничего смешного, — шипит она. — Все из-за тебя.

— Не бери в голову. Это даже хорошо. Я бы все равно выбросил его в канаву.

Отдышавшись, возвращаюсь к работе. Наконец дверь поддается с характерным шипением. Я тяну ее на себя, а потом толкаю в сторону. Тяжеленная, она поддается собственной инерции с пугающим скрипом. Кажется, теперь нас слышно на весь город. В лицо бьет теплый ветер.

Бояться поздно. Я ощупываю открывшийся проем и первым забираюсь в узкий кабельный канал.

— Иди сюда, — шепчу я и ловлю в темноте ее руки, а они оказываются на моих ногах.

Втягиваю ее за собой. Здесь хотя бы теплее. Ниже потолок, суше воздух и совершенно другой запах — пыль, горячая изоляция, железо, старая проводка.

Включаю налобный фонарь на красный режим.

Тусклый свет заливает узкий тоннель, и после абсолютной тьмы этого почти достаточно, чтобы ослепнуть от облегчения.

Тяну дверь на себя. Второй раз справляться с чертовыми запорами в тысячу раз сложней, будто я израсходовал все силы, и ни черта не осталось. Но останавливаюсь только тогда, когда штурвал не поддается больше ни на миллиметр, и сажусь прямо тут же, упираясь спиной в холодный металл. Он вибрирует от гула коммуникаций. Кажется, тут даже воздух угрожающе гудит, как рой разбуженных, но еще не взлетевших пчел.

— Слушай внимательно, — поднимаю к ней лицо, тяжело дыша. — Это кабельный канал вдоль Пятницкой. Он должен вывести нас в сторону Павелецкого вокзала. Идти надо тихо, точно посредине. Не шаркай, не касайся стен и не вздумай шарахаться в сторону. Здесь могут стоять датчики движения. Сработают — нам конец.

Она смотрит на меня в этом красном свете так, будто я лично и есть все ее несчастья, собранные в одну злую мужскую тушу.

Потом взрывается.

— Да мне все равно! — шепот у нее выходит почти хуже крика. — Ты понимаешь? Мне все равно! Я не хочу жить такую жизнь! Все время от кого-то убегать, проваливаться в какую-то вонючую мерзость, таскаться как бродяга, пока ты мной пользуешься и облизываешь при первой же возможности, пока в меня стреляют!

У меня внутри мгновенно поднимается ответная злость.

Усталость, боль в плече, холод, эта чертова ночь, ее слезы, сапфир, эти обвинения — все смешивается в один вязкий ком.

— Это была акция спасения жизни, а не украденный поцелуй, — цежу я.

Она коротко, зло смеется.

— Конечно. Чуть что — я дура, а ты спасаешь мне жизнь! Ты же у нас всегда все делаешь исключительно из благородства!

— А ты, значит, всегда исключительно из невинности?

Она дергает подбородком.

— Что это должно значить?

Я поднимаюсь на ноги и делаю к ней тяжелый шаг.

— Это должно значить, что если кто кого и использовал, так это ты! Всех обвела вокруг пальца, включая меня. Какого черта вообще происходит, Настя? Служба госбезопасности считает тебя агентом. Ты сама отнесла камень британцам. Это был твой план с самого начала. А еще ты подтянула Барса под расстрельную статью! Что это, если не расчет?!

Ее лицо белеет так резко, что даже красный свет не скрывает этого.

Потом она хватается за ожерелье и яростно дергает замок. Он поддается не сразу.

В красном свете сапфир у нее на ладони выглядит, как серый, почти черный кусок смолы. Зато пыль, которая поднялась от ее хаотичных движений, сверкает искристой взвесью.

— Забери! — шепчет она, протягивая его мне. — Забери свое кровавое наследство, ваше высочество!

Вот тут меня по-настоящему прошивает.

Я смотрю на камень, потом на нее. По шее стекает черная тонкая струйка. Скорее всего, она порезалась, пока дергала ожерелье.

— Убери, — отвечаю холодно.

Разворачиваюсь и иду вперед по тоннелю.

Пусть сама решает, что ей делать. Идти за мной или стоять тут, пока не заберут спецслужбы.

Шаги за спиной слышу почти сразу. Один шаг четкий, другой чавкающий. Пару секунд спустя чувствую, что она снова ухватилась за рюкзак.

Конечно, она не рискнет остаться.

Некоторое время мы молчим.

Тоннель тянется и тянется, как кишка мамонта. С каждым шагом становится жарче, суше, пыль множится. Кажется, тут выше сорока. Дышать все тяжелее. Настя начинает кашлять. Сначала одиночными позывами. Потом чаще. Идет она все хуже. Юбка, кое-как заткнутая в болотные ходунки, мешает шагу. Я слышу это и замедляюсь.

Нет причин оглядываться каждые пять секунд. Это только разозлит нас обоих сильнее. Но чувствую спинным мозгом: она на пределе. Я знаю, как это — шагать в мокрых берцах десятки километров. Сбитые ноги, стертые в кровь. Вейдерсы, конечно, в разы хуже.

Когда впереди наконец начинает сереть слабый естественный свет, мне самому хочется выдохнуть с облегчением.

Но расслабляться рано.

33 Егор. Вокзал

Во дворы за вокзалом мы выбираемся такими, будто нас выплюнуло из канализации в прямом, а не в переносном смысле. Грязные, пыльные, взмокшие, со злыми безумными лицами.

Воздух снаружи кажется почти сладким.

На Насте моя куртка поверх измятого вечернего платья, кое-как заткнутого в вейдерсы. На мне — те же грязные болотные ходунки, толстовка и рюкзак за спиной. От нас несет сыростью, пылью, стоячей водой и всем, что нормальный человек предпочел бы даже не представлять. К тому же, Настя заходится кашлем, сгибаясь пополам. В какой-то момент мне кажется, что ее сейчас стошнит, но она останавливается и судорожно втягивает в себя холодный воздух вместо воды.

Быстро оглядываюсь по сторонам.

Пока чисто.

Я бы сейчас с удовольствием дал ей присесть хотя бы на минуту. И сам бы сел рядом. Все болит, ноги гудят, реакции хреновые. Чувствую себя так, будто пытаюсь сориентироваться в густом супе. За последние два часа мозги просто сварились.

Но останавливаться нам — смерти подобно. И это подтверждают голубые мигалки за домами: нас ищут.

Настя едва держится. Лицо серое, тушь размазана под глазами, волосы выбились из прически. Но в глазах все еще горит то упрямство, из-за которого у меня давно поехала крыша.