Чтение онлайн

— Полчаса. Мне нужно увести смену на перекур и обезличить ключ.

Прикидываю, сколько времени мне нужно. Полчаса — это не так много. Но сейчас каждая секунда на счету. Впрочем, раньше я вряд ли доберусь.

— Добро. Время пошло.

Даю отбой.

Пересекаю парк по нижней кромке, прижимаясь к тени. Под Большим Москворецким мостом всегда пахнет сыростью и старым бетоном. Здесь, в слепой зоне камер, есть технический лаз "Мосводостока", который я приметил еще на зимних учениях, когда отрабатывали антитеррор.

Уже стемнело, и ночное небо режут башни Кремля, подсвеченные мощными софитами и вечно праздничной иллюминацией. Мокрый гранит набережной блестит, как чешуя огромного змея.

Я стою в тени под мостом. Ветер с реки пахнет битым льдом и бензином. В окнах резиденции напротив — чужой праздник, золото и хрусталь. А у меня под ногами — ржавая решетка и вечная тьма.

Оглядываюсь. Чисто.

Спрыгиваю на узкий бетонный козырек над самой водой. Под подошвой срывается мокрая крошка, и на секунду меня ведет в сторону.

Отличное начало. Достаю из рюкзака налобник, щелкаю кнопкой. Холодный диодный свет выхватывает склизкую лестницу, уходящую вглубь.

Переобуваюсь быстро, почти не глядя. Дорогие ботинки летят в рюкзак — они мне еще понадобятся. Вхожу в "болотники". Резина обжигает холодом, но теперь я защищен.

Изнутри сразу тянет плесенью, ржавчиной и тем воздухом, в котором легко сдохнуть тихо и некрасиво.

— Не подведи, Саймон, — шепчу я и лезу в черную глотку коллектора.

30 Анастасия. Выход

Когда мы с Барсом переступаем порог особняка, у меня на секунду перехватывает дыхание.

Это не просто особняк. Это храм, где молятся власти. Высокие сводчатые потолки с нервюрами уходят вверх, в полумрак, где теряются тяжелые кованые люстры. Их свет падает вниз приглушенно, нехотя, оставляя углы в глубоких тенях. Стены из темного дуба, резные панели, витые колонны. Пахнет старым деревом, воском и цветами — огромные композиции из белых роз и гортензий обрамляют центральную лестницу.

Парадная лестница широкая, с коваными перилами, ступени устланы бордовой дорожкой. Посредине, перед первым маршем, установлены огромный портрет нового короля Великобритании и небольшая витрина с подсветкой. В ней — копия сапфировой броши королевы Виктории. Камень переливается мягким синим светом, окруженный россыпью бриллиантов. Цветочные композиции вокруг создают иллюзию, что драгоценность выросла здесь сама, как экзотический цветок.

И как только я делаю несколько шагов вперед, эта власть начинает всматриваться в меня.

Люди оглядываются, возможно, на породистый шорох моего платья. Потом, разглядев, поворачиваются всем корпусом. По залу идет еле заметная волна шепота, и я понимаю, что уже поздно делать вид, будто я истинная дискретно элегантная леди. Я всем обещала фурор. Так что расправляю плечи и надеваю свою лучшую улыбку.

Барс, как назло, не держит меня при себе. Он пропускает меня на полшага вперед и движется рядом той особой походкой, которой мужчины выдают не любовника, а охранника: чуть позади, чуть в стороне. Я буквально кожей чувствую, что его глаза не на мне, а скользят по их тошнотворно любимому периметру. Он рушит всю нашу легенду. Бездарно и беспощадно.

— Талия, — шепчу я, не поворачивая головы и не шевеля губами.

Он будто не слышит.

Именно сейчас, конечно.

К нам подходит распорядитель с длинным жезлом, украшенным лентами в цвета королевской семьи, — худой, безупречно прямой, с парадными буклями и такой гордостью на лице, будто вся жизнь его с самого рождения посвящена служению короне.

— Ms. Steblova welcome, — произносит он с легким поклоном и жестом приглашает нас в сторону арки. — The White Hall please.

Белый, он же бальный зал, встречает нас музыкой, теплом и сотней взглядов.

Здесь все светлее, но не проще. Высокие окна, зеркала, золоченая лепнина, хрусталь, мерцание драгоценностей, скольжение шелка. Стройно звучат скрипки, виолончель и рояль. Музыканты в костюмах викторианской эпохи играют что-то из Моцарта. Стильно и атмосферно.

И когда я вхожу, несколько человек улыбаются мне, словно старой знакомой. Шепот. Женщины склоняются друг к другу, мужчины провожают меня глазами.

Потом кто-то начинает аплодировать.

Я не сразу понимаю, что это мне.

Инициативу подхватывают еще двое, потом еще, и на миг мне кажется, что пол уходит из-под ног. Аплодисменты катятся по залу, нарастают, и я чувствую, как щеки заливает румянцем. Только не от смущения, а от ужаса. Волна приветствия, которую я очевидно ничем не заслужила и от которой у меня внутри все сжимается.

С разных сторон доносится “Браво!”, “Поздравляем!”, даже краткое салютующее “Ура!”

Какая-то девочка умудряется сделать книксен.

Я улыбаюсь.

Что мне еще остается.

Возможно, в этом платье и в белом горностае на плечах я действительно похожа на императрицу, явившуюся не вовремя и не к тем людям. Возможно, Лолита опять оказалась права: это платье обязывает. Оно не терпит ни оправданий, ни робости, ни попыток сделаться меньше. В нем нельзя ежиться. Остается только делать вид, что все эти взгляды тебе положены по праву.

Я поднимаю голову чуть выше и принимаю приветствия с тем выражением, которое всю жизнь ненавидела в великосветских дамах и которым сейчас спасаюсь: легкая благосклонность пополам с ледяной вежливостью.

— Спасибо.

— Благодарю.

— Очень любезно.

Мне нужна опора. Желательно живая, теплая и изображающая страсть, а не ходячая инструкция по эвакуации. Но пытаться взять Барса под руку — безуспешная затея.

Он все равно встает так, чтобы чуть прикрыть меня собой, и смотрит по сторонам, а не на меня. Будто я не женщина в вечернем платье, а груз, который надо довести живым.

— Андрей, — цежу я сквозь улыбку. — Любовник. Ты меня любишь. Мы неразлучны.

Он послушно делает полшага вперед, выравниваясь со мной, но уже через пару минут опять оказывается чуть позади. Я готова его убить. Если нас отсюда выпустят, разумеется.