Чтение онлайн

— Пусти! — это требование больше похоже на стон.

Не в силах вырваться, она так изгибается и оседает вниз, что мне муторно. Ее горло натужно обнажается, словно она готова лучше умереть, чем терпеть мои клешни.

Отпускаю ее. Она в ту же секунду обеими руками вцепляется в поручень, прижимается к нему грудью. Шмыгает носом и вытягивается в струнку в таком напряжении, будто боится второй моей попытки. Вздыхаю, поворачиваюсь к ней спиной, опускаюсь на одно колено и сажусь на пятку, подставляя поясницу вплотную к ее ногам. Раз уж руки мои ей противны, пусть будет так.

— Садись, — одной ладонью упираюсь в стену, чтобы не снесло на повороте, другим локтем опираюсь на колено.

Повисает пауза.

— Ты сошел с ума? — наконец подает она голос.

— Не исключено. Садись.

— Я тебе не мешок с картошкой, чтобы таскать на закорках.

— К сожалению. Картошка обычно молчит.

Я шкурой чувствую, как в ней поднимается желание огрызнуться просто из принципа. Это почти утешает. Значит, вполне себе жива. Значит, не все выбило стрессом.

Она кладет мне на плечо ладонь, будто проверяет, выдержу ли я. Потом осторожно поворачивается и присаживается. Плотная резина вейдерсов протестующе скрипит, неохотно сминаясь в складки. Настя кажется мне слишком легкой.

У меня от этого снова сводит внутри все тем же тупым чувством вины, которое я не признаю даже перед собой. Потому что если начну признавать, придется признать и все остальное тоже.

— Садись нормально, — ворчу я, опуская голову еще ниже, давая ей больше места.

И она неожиданно соглашается. Усаживается удобнее, помогает себе рукой, упираясь в битое плечо. Острая боль заставляет меня зажмуриться. Дыхание само собой стопорится, и я распахиваю пасть, чтобы выпустить скомканный воздух по возможности бесшумно. Потом делаю один медленный глубокий вдох и на выдохе расслабляю плечевой пояс и спину, насколько могу. Раскаленный гвоздь под ушибленным местом потихоньку остывает, возвращая моим глазам тусклый отсвет от серого линолеума под ногами.

Некоторое время мы едем так.

Ее ладони изредка отрываются от моего тела и скользят по бочине, по плечу. Потом возвращаются обратно. Мне только кажется, что это нежность. Просто там удобнее держаться.

Я знаю это.

И все равно чувствую слишком много.

Когда-то мне хватило одного ее взгляда, чтобы слететь с катушек. За все эти годы не вылечился вообще ни черта. Идиот. Стоит ей чуть обмякнуть у меня на спине, и я уже почти принимаю усталость за доверие. Ничему меня жизнь не учит.

Она ведь не раз прямым текстом сказала, что не хочет. Откуда во мне эта дурацкая надежда? Я болен. Неизлечимо. Просто на какое-то время научился жить, как будто здоров.

Нас подбрасывает на стыках и время от времени сильно болтает. Настя, видимо, держится за поручень, что помогает балансировать. Но после очередного сильного крена она поднимается.

— Спасибо.

До остановки мы больше не разговариваем, но это уже не то молчание, с которого все начиналось.

ется, что это нежность. Просто там удобнее держаться.

Я знаю это.

И все равно чувствую слишком много.

Когда-то мне хватило одного ее взгляда, чтобы слететь с катушек. За все эти годы не вылечился вообще ни черта. Идиот. Стоит ей чуть обмякнуть у меня на спине, и я уже почти принимаю усталость за доверие. Ничему меня жизнь не учит.

Она ведь не раз прямым текстом сказала, что не хочет. Откуда во мне эта дурацкая надежда? Я болен. Неизлечимо. Просто на какое-то время научился жить, как будто здоров.

Нас подбрасывает на стыках и время от времени сильно болтает. Настя, видимо, держится за поручень, что помогает балансировать. Но после очередного сильного крена она поднимается.

— Спасибо.

До остановки мы больше не разговариваем, но это уже не то молчание, с которого все начиналось.

35 Анастасия. Не могу

Когда мы выходим со станции, легкие обжигает. Над станцией висит ледяной туман. В этом унылом вареве воздух пахнет креозотом, ржавым железом, мокрой землей и концом, который все никак не наступит. Наверное, так пахнет мир, в котором битва еще не решена, а сил на нее уже нет.

Егор идет молча. Я то и дело потуже запахиваю его куртку. Просто застегивать ее нет смысла: она огромная, и сразу продувается. Но зато пуховая, теплая. Единственное утешение в моем положении. Резиновые штаны издают ужасающие всхлипы. Ледяной каркас не липнет к ногам только благодаря кое-как заткнутому подолу платья. Платья, которое, черт бы его побрал, все еще обязывает. Тафта шанжан, оказывается, — та еще мачеха, если ею приходится чиркать по нежной коже бедер. В радиусе километра, как минимум, всё живое содрогается от того, как я переставляю ноги.

Сколько еще топать по темным перелескам, Егор не говорит. На нем одна толстовка, и я слишком хорошо понимаю, что он мерзнет. И тут же приказываю себе не думать об этом. Жалость к Егору — роскошь, которую я не могу себе позволить.

В темноте не видно, но я очень надеюсь, что он уже посинел от холода. Меня его куртка тоже не спасает. Все тепло, которое она дает, вытягивает эта резиновая хрень. Колени ходят ходуном.

До дачи его знакомого, как он сказал, часа два пешком. Для него, вероятно, действительно два. Для меня — бесконечная пытка.

Каждый шаг дается мне с таким унизительным усилием, будто я не иду, а рвусь из силков. Спотыкаюсь, пару раз едва не падаю, и только когда совсем теряю равновесие, Егор коротко подхватывает меня под локоть. Молча. Так, видимо, безопаснее.

Верное решение. Потому что стоит ему заговорить со мной — и я сорвусь.

Не хочу. Не могу тратить на пикировку последние силы. Но усталость потихоньку стирает границы допустимого и мутит сознание. Меня шатает так, что я каждую секунду могу завалиться в канаву или просто лечь и… умереть на месте.

— Ты так и будешь делать вид, что я все это заслужила? — спрашиваю я наконец, чтобы не потерять рассудок.

Голос у меня хриплый. Самой противно, до какой степени я выдохлась. За грудиной больно и свистит. Острый запах грибницы и гнилой листвы только обостряет это.

Егор останавливается и смотрит так, будто я не вопрос задала, а ткнула пальцем в открытую рану. А мне приходится щуриться, потому что его налобный фонарик слепит. Егор видит это и гасит свет. Остается лишь мутный лунный блик.