Чтение онлайн

Я стою под камерой обзора, натянул капюшон на глаза, частично закрываю собой Настю и напрягаюсь каждый раз, когда пшикают расходящиеся двери. Не оборачиваюсь, чтобы спросить, как она. В этом нет необходимости. Ее заплаканные глаза, подсвеченные проносящимися мимо фонарями, то и дело мелькают в отражении пластикового рекламного экрана. На бледном лице читается решимость и гордая неприкосновенность.

Да, у нее такой способ пережить провал. А я ненавижу сразу все: эту ночь, вагон, Марка, британцев, сапфир, себя. Особенно себя — за то, что до сих пор реагирую на ее слезы так, будто они автоматически делают ее невиновной.

Контролерша появляется минут через двадцать после того, как электричка тронулась в путь. Плотно сбитая такая, бойкая, с цепким взглядом. Наша первая проверка. Слышу ее прежде, чем вижу. С таким голосом вполне можно командовать на плацу или под грохот артиллерии.

Молча протягиваю билеты. Она прикладывает их к терминалу, не глядя. Оценивающе сканирует меня, потом Настю, и кривит рот так, будто ей выдали право решать, кто тут человек, а кто позорище.

— Ты ж красивый мужик, — ничуть не смущаясь, пеняет она мне. — На кой ляд тебе такая лахудра?!

У меня под ключицами вспыхивают невидимые угли, так что красная тень наползает на картинку.

— Заткнись. И топай своей дорогой, — цежу я, с трудом сдерживая весь матерный арсенал, который очень хочется отработать по этой лярве. До последнего патрона.

Она возвращает мне билеты с видом оскорбленной.

— А что такого? — вскидывает брови и на всякий случай отступает на шаг. — Я ж по-доброму.

— Не надо нарываться, — так же вынужденно спокойно парирую в ответ. — Просто отвали.

Кажется, я не меняю тон. Но, видимо, в лице у меня проступает все, что я думаю. Потому, что она все-таки затыкается. Еще секунду смотрит, потом фыркает и убирается. Хотя я еще долго слышу ее ворчание про ненормальных и бешеных.

Настя так и стоит лицом к стеклу. Только плечи стали еще жестче. И по щеке снова ползет блестящая дорожка.

Черт.

Если бы это были слезы от усталости, наверное, мне было бы легче. Но я слишком хорошо понимаю, что это значит для женщины, которую швырнуло с дипломатического приема в тамбур электрички, в вонючие резиновые штаны, под чужие взгляды. И рядом человек, которому она не доверяет, но вынуждена довериться. И от которого все равно не особо зависит, доживет ли она до утра.

Меня бесит видеть ее в таком виде. Бесит сильнее, чем должно. И это плохой знак. Потому что жалость — дрянной советчик, когда не знаешь, не играет ли человек против тебя.

Прекрасная, мать ее, комбинация.

Да, она сама влезла в это по самое “не балуйся”. Факт.

Но правда и в другом: если бы я не был наивным идиотом, если бы я раньше просчитал, понял, насколько глубоко она завязла в этой мясорубке, может, сейчас она не стояла бы в этом тамбуре, пытаясь не расплакаться от унижения.

А может, лежала бы с дыркой в голове в ближайшем морге.

С ней никогда нельзя выбрать вариант, где всем хорошо.

Через какое-то время я замечаю, что она еле держится. Лицо совсем белое. Губы сухие. Пальцы на поручне ослабли. И она уже не пытается почесаться через толстую резину. Кажется она из чистого упрямства еще не осела на пол, но тело уже почти отключилось.

В этот момент дверь снова разъезжается с хищным шипением. Оглядываюсь и цепляю взглядом парня с рюкзаком и бутылкой воды.

— Эй, бро, — стараюсь докричаться до него сквозь наушники и машу ему.

Вихрастый тип вздрагивает и настороженно замедляется.

— Что?

— Продай воду.

Он смотрит на бутылку, потом на меня.

— Она открытая.

— Я вижу. Продай.

— Да нафига она вам...

Называю цену, от которой у него вытягивается лицо, и он вынимает наушник, думая, что ослышался.

— Пока я не передумал, — протягиваю ему банкноты.

Через секунду вытираю горлышко внутренней стороной толстовки и протягиваю Насте:

— Пей.

Она скашивает мутные от усталости и злости глаза на бутылку, потом на меня.

— Обойдусь без твоей заботы.

— Это просто вода, а не то, что ты в нее интерпретируешь.

— Какая трогательная точность формулировок.

— Ты предпочитаешь сдохнуть тут из вредности? Пей, я сказал.

Она быстро считывает по моему настрою, что сейчас не время для остроумных пикировок, и берет бутылку. Делает маленький глоток. У меня внутри все скручивает, когда я вижу, как сжимаются ее пальцы вокруг пластика, как он хрустит и как глухо зубы выстукивают дробь по краю. Ее горло двигается так судорожно, что даже я чувствую, насколько оно пересохло.

Заметно, с каким трудом она останавливается, оставляя мне воды на пару глотков. Я не спорю, забираю бутылку, ставлю тут же в угол тамбура и, не спрашивая разрешения, обхватываю ее со спины. Ладони ложатся поверх куртки, на ребра. Правой прижимаю левую для лучшей фиксации.

Она сразу напрягается.

— Убери руки.

— Мне еще не хватало, чтобы ты тут свалилась.

— Я не свалюсь.

— Уже почти.

Она пытается вывернуться. Но эта попытка настолько слаба, что я начинаю всерьез нервничать. Я знаю Настю другой. Колючей, опасной, упрямой до бешенства. А сейчас у нее на бунт просто нет мочи.

— Пусти! — это требование больше похоже на стон.

Не в силах вырваться, она так изгибается и оседает вниз, что мне муторно. Ее горло натужно обнажается, словно она готова лучше умереть, чем терпеть мои клешни.

Отпускаю ее. Она в ту же секунду обеими руками вцепляется в поручень, прижимается к нему грудью. Шмыгает носом и вытягивается в струнку в таком напряжении, будто боится второй моей попытки.

Вздыхаю, поворачиваюсь к ней спиной, опускаюсь на одно колено и сажусь на пятку, подставляя поясницу вплотную к ее ногам. Раз уж руки мои ей противны, пусть будет так.

— Садись, — одной ладонью упираюсь в стену, чтобы не снесло на повороте, другим локтем опираюсь на колено.

Повисает пауза.

— Ты сошел с ума? — наконец подает она голос.

— Не исключено. Садись.

— Я тебе не мешок с картошкой, чтобы таскать на закорках.

— К сожалению. Картошка обычно молчит.

Я шкурой чувствую, как в ней поднимается желание огрызнуться просто из принципа. Это почти утешает. Значит, вполне себе жива. Значит, не все выбило стрессом.

Она кладет мне на плечо ладонь, будто проверяет, выдержу ли я. Потом осторожно поворачивается и присаживается. Плотная резина вейдерсов протестующе скрипит, неохотно сминаясь в складки. Настя кажется мне слишком легкой.