Чтение онлайн

— Передышки не будет, — стараюсь казаться предельно жестким и холодным.

Она закрывает глаза на секунду, и я мысленно уже готовлюсь к отпору. Она поднимает лицо к небу, делает несколько вдохов и выдохов, видимо, чтобы справиться с подступившей истерикой. Но потом открывает глаза и кивает. И это почему-то злит сильнее любой истерики.

Ныряем в слепую зону между облупленным трансформаторным коробом и бетонным забором. Здесь нас не видно ни с прохода, ни с парковки.

Я выдираюсь из вейдерсов, будто из второй кожи. Сминаю их и топлю в баке под мокрым картоном. Под ними у меня нормальные брюки, правда, взмокшие и липнущие к ногам, а в рюкзаке — туфли. Не сухие, но хотя бы нормальная обувь.

Настя наблюдает молча, потом переводит взгляд на собственные резиновые ходули.

Глаза у нее становятся такими, что я заранее предупреждаю:

— Даже не начинай.

Обуваюсь и выглядываю из-за угла.

— То есть ты все это время был упакованный? — шепчет она с ледяным бешенством. — А я, значит, должна и дальше шлепать в этом?

— Тебе банально не во что переобуться.

— Как всегда, в высшей степени резонно.

Я поднимаю голову.

— Размер какой?

Она на секунду сбивается.

— Что?

— Размер обуви, Настя.

— Тридцать шесть.

Подхватываю рюкзак.

— Стой здесь. Не высовывайся. Если видишь не меня, не двигаешься вообще. Врастаешь в стену. Поняла?

— А ты куда?

— За чудом. И не вздумай без меня исчезнуть.

Оставляю ее в тени и быстрым шагом иду к автоматам.

Билеты беру сразу. Два. В сторону Ступино. Ближайшая электричка — через считанные минуты. Если повезет, через десять минут мы уже будем уходить из города.

Но одной удачи мало.

Оглядываюсь в поисках хоть чего-то похожего на обувь и замечаю у выхода на платформу газетный киоск. За стеклом — сонная бабка в очках, стопки дешевых журналов, батарейки, зажигалки, чипсы, пластыри, какие-то лотерейки и, Господь все-таки иногда существует, — пара носков ручной вязки, серых, толстых, висящих на прищепке сбоку.

Я почти сворачиваю туда.

И тут навстречу выходит рейд. Шестеро, в форме и в штатском, идут цепью, слишком внимательно осматривая платформу, проходы, закутки, лица. Один останавливается, что-то говорит в рацию. Второй скользит взглядом по толпе так, будто уже знает, кого ищет, и просто сверяет картинку.

Черт.

Покупка носков внезапно становится роскошью, за которую могут пристрелить. По широкой касательной шагаю к киоску, бросаю несколько купюр вязальщице, сдергиваю носки, сую в карман.

Разворачиваюсь и иду назад, не ускоряясь. Только бы не смотреть им в глаза. Только бы не дернуться раньше времени. Каким-то чудом бабка даже не возмущается. Может, не заметила?

Когда возвращаюсь за бетонный короб, у меня внутри на секунду все проваливается.

Насти нет. Нигде не видно даже намека на силуэт. Пусто. Потом она шевелится в самой глубокой тени, и я только тогда выдыхаю.

Цела.

Смотрит на меня так, будто заранее знает ответ.

— Ну? — в голосе звучит нетерпение.

Я достаю из кармана билеты и пару серых вязаных носков.

Она удивленно моргает.

— Это что?

— Все, что успел.

— Обуви не нашлось?

— Нашелся рейд. За нами идут.

Она прикрывает глаза и медленно выдыхает.

— Прекрасно, — говорит очень ровно. — Значит, я так и пойду. В этом резиновом коконе. Может, мне сразу транспарант над головой развернуть? “Заберите меня!”

— До электрички дойдем, а там посмотрим. Попробуешь натянуть носки внутрь, если получится.

— Если получится? — в ее голосе проступает горькая, совершенно неистовая ирония. — Ты сама деликатность, Волгин.

— Я сейчас еще и милосердие включу, если не успокоишься. Поверь, если нас возьмут, тебе покажется, что ты сейчас была на Багамах. Молись, чтобы на нас не обратили внимания.

Она смотрит на носки у меня в руке, потом на меня. До нее будто что-то медленно доходит.

— Ты рисковал. Ради меня?

— Нет, конечно. Себе на память. Пошли.

Ее шаги в этих чертовых болотниках разносятся по перрону влажным, звонким чавканьем. На нас оглядываются. Кто-то громко хмыкает вслед. Настя даже не оборачивается.

Держится на одной гордости. Отказывается опираться на мою руку, сколько ни предлагал. Я уже размышляю, не проще ли было бы отнести ее до вагона, но моя левая рука больше напоминает такую же резиновую хрень. Поэтому иду рядом, готовый подхватить, если что.

У нее каменеет спина. Лицо больше похоже на гипсовую маску. Но она несет себя так, будто на ней все еще вечернее платье, а не эти чертовы вейдерсы.

Выглядит, конечно, ахово. Она еще и прихрамывает, видимо, сбила ноги в кровь. И мне от этого хочется зарядить первому же зеваке в челюсть. Но мы и так уже достаточно заметны для дополнительного скандала.

Электричка нетерпеливо фыркает.

— Быстрее, — подгоняю я, потому что не уверен, что мы успеем с таким темпом.

Настя не отвечает, но немного ускоряется. При этом почти не открывает глаз от натуги. А может, просто не хочет видеть, как на нее реагируют окружающие.

Ныряем в первые же двери и остаемся в тамбуре. Потому что с таким видом и с таким запахом нам сейчас везде одно и то же место — у порога. Хорошо еще, если просто не выпрут на ближайшей остановке.

Настя отворачивается к окну. В темном стекле отражается ее лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Губы подрагивают. Их время от времени искажает какая-то судорога, отчего она выглядит такой несчастной, будто сейчас закричит. Понимаю, что ей невыносимо чувствовать чужие взгляды на себе.

Я смещаюсь на полшага и закрываю ее собой. Пусть пялятся на меня, если им так нужно зрелище.

Полтора часа.

В грязи. В холоде. На виду. Рядом с женщиной, которую я одновременно хочу встряхнуть, спрятать, придушить и больше не отпускать. И с надеждой только на то, что до нужной станции нас не успеют снять.

34 Егор. Не мешок картошки

Жизнь любит загонять людей в такие декорации, где одно уже молчаливое присутствие выглядит унизительно.

В тамбуре пахнет дезинфектором и разогретым пластиком. Не выветрившийся до сих пор дух сточных вод, который притащили на себе мы, резко контрастирует с техно-цивилизацией. Под хирургическим диодным освещением не спрячешься. Настя стоит лицом к окну. В ее болотных ходунках, с беспорядочно запиханным в них вечерним платьем ей в салоне и присесть негде.