Чтение онлайн

— Что?

— Он ничего не говорил о «Фаззе», нет? У меня такое чувство, что я видел имя Остин в связи с «Фаззом».

— Словно полицейского [103] ? — озадаченно переспросила Робин.

— Понятия не имею… вылетело из головы. Я зайду и поищу сам. Что писал Остин на сайте «Оскорбленный и обвиненный»?

— Что отец его девушки распространял о нем неприятные слухи, и он хотел знать, как это остановить. Большинство респондентов советовали отмутузить отца.

— Да, я заметил, что они не очень-то любят глубоко погружаться в вопросы, эти «оскорбленные и обвиненные».

— Но это могло бы подойти Руперту, не так ли? — спросила Робин.

— Возможно, — сказал Страйк, хотя в его голосе и звучал скепсис. — Но если под «слухами» имелось ввиду, что Дино Лонгкастер говорил людям, что Флитвуд украл его неф, то они были правдой. Единственное, с чем, кажется, согласны буквально все, включая самого Флитвуда, — что тот на самом деле похитил неф.

Страйк задумался еще на минуту, а затем сказал:

— Возможно, в понедельник у меня будет больше информации о Флитвуде. Сделаю кое-что. Может, ничего не получится. Расскажу, если сработает.

Если честно, рассказать о том, что он решил предпринять в поисках Руперта Флитвуда, означало бы упомянуть Шарлотту, но почти каждый раз, когда он делал это в последнее время, Робин немедленно прекращала разговор.

Подошел официант, чтобы убрать тарелки. Когда он отошел, Страйк сказал:

— Одному богу известно, сколько они сдерут с нас, но давай съедим по пудингу. Все равно за что быть повешенным — за овцу или ягненка и все такое.

Они оба сразу же подумали о серебряном шарме в виде овечек на браслете, который Робин еще ни разу не надевала.

Ветер, волна и кора, спасите Евтукла и меня,

Балаустиона, не от горя, а от отчаяния,

Не от воспоминаний, а от настоящего и его боли!

Роберт Браунинг

«Апология Аристофана»

В понедельник Страйк встал в пять утра и затемно отправился в Нортумберленд, решив сесть за руль своей машины. Отчасти потому что поездом доехать было бы ненамного быстрее, но главным образом из-за того, что до Хеберли-хауса — особняка, в котором Шарлотта провела большую часть своего детства и отрочества — было трудно добраться без машины.

У него была тяжелая ночь. Видеозаписи казней, устроенных боевиками ИГИЛ, которые он смотрел раньше, с запозданием всплыли в его сознании во время сна. Он снова наблюдал, как выстроившихся в ряд связанных, стоящих на коленях заключенных, с лицами, закрытыми мешками, в оранжевых комбинезонах, напоминающих о заливе Гуантанамо, расстреливали в затылок, и в мешках появлялись кровавые дыры, когда их лица сносило выстрелом. Он смотрел, как одних людей обезглавливали, других сжигали заживо в клетке, а человека в капюшоне, прикованного цепью к металлической штанге, затащили на балюстраду моста, а затем сбросили в реку, где он бесследно исчез.

Он также пережил во сне свою личную встречу с «Аль-Каидой»: желтая грунтовая дорога и убегающий молодой человек, волочащий за собой ребенка; взрывное устройство, разорвавшее тело водителя Гэри Топли надвое, оторвавшее половину лица Ричарда Энстиса и правую часть ноги Страйка.

Он проснулся весь в поту и некоторое время курил вейп. Ему не нужен был психолог, чтобы понять, что эти воспоминания пробудила предстоящая поездка в Хеберли. Шарлотта навсегда была связана с воспоминаниями о ранении, положившем конец его военной карьере, потому что она вернулась к нему, осталась и помогла восстановиться, прежде чем неизбежные глубокие и непримиримые разногласия между ними снова начали расти.

Усталый и мрачный, он ехал на север, к дому, который с радостью никогда бы больше не видел. У него не осталось приятных воспоминаний о Хеберли, который он старался посещать как можно реже во время их с Шарлоттой долгих отношений, которые часто давали трещину. Шарлотта всегда была там особенно напряженной и непостоянной, они с матерью проскальзывали друг мимо друга в столовой и коридорах, как враждебно настроенные кошки. Нед Легард, покойный отчим Шарлотты и отец Саши, был достаточно дружелюбным человеком, но часто отсутствовал, ему приходилось регулярно отлучаться от жены, чтобы поддерживать хотя бы видимость нормального брака.

Леди Тара Дженсон (в прошлом Тара Клермонт, Тара Кэмпбелл, Тара Лонгкастер и Тара Легард) всегда осуждала отношения своей дочери со Страйком, и она не прикладывала особенных усилий, чтобы скрывать свое мнение. Страйка не беспокоило ее пренебрежение даже в юности. Он и так редко встречал человека, который не нравился бы ему больше, чем она, к тому же его воспитание наделило его стойкостью, которую вряд ли можно было бы подвергнуть суровому испытанию ледяным молчанием, перемежающимся взрывами гнева. Однако он был уверен, что, если сегодня ему удастся пройти через автоматические ворота, Тара заговорит с ним. Как и ее покойная дочь, она всегда радовалась возможности продемонстрировать свою грозную силу брани: потеря контроля заряжала ее энергией и приводила в восторг.

Он позвонил заранее, чтобы убедиться, что леди Дженсон дома, представившись продавцом из «Картье», которому было поручено доставить дорогущее ожерелье. На выбор прикрытия повлияли два обстоятельства: Тара была именно из тех женщин, которым раболепные продавцы лично доставляли ожерелья по непомерно высокой цене, и к тому же ее день рождения приходился на март, хотя Страйк уже не мог вспомнить точную дату. В настоящее время Саша был на съемках где-то в Америке, что давало двойную выгоду: его точно не будет в Хеберли-Хаус, и он не сможет помешать, и кроме того, вполне вероятно, именно он мог бы отправить своей матери такой дорогой подарок на день рождения.

Чем дальше на север он ехал, тем острее, как бритва, резали Страйка воспоминания: Шарлотта, рыдающая, бежала босиком по длинной подъездной дорожке, спасаясь от очередной ссоры; Шарлотта, безумно смеявшаяся, когда они вдвоем ехали по этой дороге, клянясь, что влепит матери пощечину, если та «начнет»; Шарлотта, пьяно рыдающая в маленьком домике лесника, где они вместе со Страйком нашли убежище в одну особенно суровую ночь.

Было тяжело удержаться от того, чтобы не задуматься об иронии своего положения. Когда-то давно, когда он был молод и влюблен, он уже проезжал по этому пути, а теперь он был человеком средних лет и влюблен так же безнадежно, как и в девятнадцать лет, хотя и по другим причинам. Он вспомнил, как цитировал Катулла Шарлотте в тот вечер, когда они впервые встретились. Он хотел произвести впечатление, доказать, что молодой человек, посещавший семнадцать разных школ, может быть таким же умным и культурным, как выпускники Итона, с которыми она в основном общалась. Воспоминания ставили вопрос, был ли сорокадвухлетний мужчина на самом деле хоть немного мудрее того юноши, который заучивал стихи о любви к Лесбии? По крайней мере, последний знал, чего хотел, и действовал, невзирая на возможные катастрофические последствия. Его более взрослая ипостась предпочла стать осторожным там, где ему следовало бы быть смелым; слишком поздно осознав свои желания и потребности, он отказался от единственного, как ему все чаще казалось, шанса на настоящее счастье.