Чтение онлайн

— Боюсь, — призналась она.

— Но всё равно говоришь, — заметил он.

— Да, — подтвердила Кира.

Он смотрел на неё несколько секунд, затем устало сказал:

— Ладно. Сиди. Только молчи.

Кира кивнула, не отводя взгляда, и тишина в комнате снова стала ощутимой, почти тёплой.

Они сидели долго — каждый на своей стороне стола, будто разделённые полосой не света, а общего, невидимого утомления. Пламя в светильне трепетало, отбрасывая неровные тени по стенам: огненные пятна ползли по бревну, цеплялись за сучки, исчезали в углах. Где-то в темноте монотонно капала вода — то ли с протекающего потолка, то ли с небрежно оставленной чаши; этот звук сливался с дыханием, растворялся в сумраке.

Владимир опустил руку на стол, не глядя, будто сам не заметил этого движения. Кисть медленно легла на шершавое дерево, пальцы дрожали чуть заметно, и в этом жесте чувствовалась усталость, слишком глубокая для слов.

Кира машинально пододвинула чашу ближе — бесшумно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Владимир кивнул ей, коротко, сдержанно, но в этом движении было что-то настоящее — почти благодарность, не нуждавшаяся в словах.

Снова всё стихло. Но теперь эта тишина была не тяжёлой и не неловкой — рабочей, наполненной, живой. В ней звучал не отказ, а принятие; словно оба, не сговариваясь, понимали — иногда молчание гораздо важнее любых разговоров.

Владимир прикрыл глаза, дыхание стало ровнее, глубже, плечи понемногу расслабились. Было видно, как ночь берёт над ним верх, медленно вытесняя боль и тревогу.

Кира осталась сидеть, не отходя, глядя на огонь, как будто пыталась прочесть в нём что-то важное. Пламя отражалось в её зрачках, лицо казалось отстранённым, но внутри всё было напряжено до предела.

«Он снова строит стену днём и рушит её ночью».

Она ничего не сказала. Только в этой общей немоте, в медленном, размеренном дыхании рядом они, казалось, понимали друг друга куда больше, чем могли бы объяснить за сотню чужих слов.

Кира стояла под раскидистым старым дубом, чёрным и толстым, будто выросшим из самой земли, с корнями, выползающими наружу. Верёвка грубо стягивала ей запястья за спиной — витки впивались глубоко в кожу, оставляя красные, тугие следы; руки уже давно не чувствовали ничего, только тупая, ноющая боль и холод поднимались по венам, как ледяная роса.

Толпа теснилась кругом, напирая неровной, живой стеной: одни кричали прямо в лицо — громко, разгорячённо, со злостью в голосе; другие пятясь, шептались за спинами, переглядывались, будто искали в её взгляде признание или испуг. Некоторые отводили глаза, но были и такие, что смотрели пристально, с чужой, почти жадной жестокостью. Между ногами мужиков стлался тяжёлый, сырой дым — костёр разгорелся плохо, сучья тлели и давали едкий дым, что полз по земле, поднимался к лицу, лез под веки, заставляя щуриться и моргать, сдерживая слёзы.

Перед ней, чуть впереди всех, стоял староста — согбенный, сгорбленный, будто сам вырос на этом же месте. Лицо его всё в глубоких морщинах, каждая складка как трещина в старой, пересохшей древесине. В руке — длинный посох, на конце которого, неестественно болтаясь, висела тряпка, пропитанная смолой; от неё тянуло густым запахом хвои и горечи. Староста не спешил заговорить, смотрел внимательно, тяжело, будто вчитывался в неё глазами, оценивая, сколько в человеке осталось стойкости перед чужим приговором.

— Мы не хотим проливать кровь, — сказал он сиплым голосом, — но оставить это нельзя. Дружинник мёртв. Его тело почернело, от него исходит смрад. Это не от богов.

— Не от богов! — отозвались голоса из толпы.

— Это от неё! — выкрикнула молодая женщина с красным платком на голове. — Я видела, как она кипятила ножи, словно в аду! Чистую воду брала, а в неё железо кидала!

— Молчи, дура, — зашипел кто-то рядом. — А вдруг и тебя заодно сожгут?

Грек-лекарь, опираясь на палку, выступил вперёд. Ветер трепал его седую бороду.

— Я предупреждал! — кричал он, поднимая руку. — Я говорил князю: она лечит не по науке! Она не читает молитвы, а бормочет непонятные слова. Это она сгубила твоего мужа, староста, сгубила!

— Я никого не сгубила! — крикнула Кира, но голос сорвался. — Он был заражён. В рану попала грязь, начался гной. Нужно было отрезать ногу, но вы мне не позволили!

— Что ты несёшь? — перекрестился кто-то в толпе. — Отрезать ногу живому человеку? Это сатанинское дело!

— Так не бывает, — буркнул староста. — Отнять ногу — значит отнять душу.

— Лучше потерять одну ногу, чем умереть! — выкрикнула Кира, но её слова потонули в гуле толпы.

Грек поднял обе руки, призывая к вниманию.

— Видите? Она не знает меры! Она кромсает плоть, как мясник. Разве это не ведовство?

— Ведовство! — подхватили голоса из толпы. — Сжечь её!

Кто-то бросил ком земли. Он ударил Киру в плечо, оставив грязное пятно на одежде.

— Я помогала, — хрипло сказала Кира, глядя прямо на старосту. — Я хотела спасти его. Он всё равно бы умер.

— Зачем тогда ты лезла в его тело ножом? — крикнул мужчина в потёртом кожухе. — Чтобы впустить злого духа?

— Чтобы выпустить гной! Чтобы облегчить его страдания!

— Облегчить? — взвизгнула женщина с платком. — Он умер в муках, а ты стоишь здесь! Смеётся, ведьма!

— Я не смеялась, — возразила Кира.

— А глаза? — выкрикнул другой голос. — Видели, как её глаза сверкают? Ночью она что-то шепчет!

— Я молюсь! — сорвалось с её губ. — Я просто молилась!

Староста поднял посох, и шум постепенно стих.

— Тише! — глухо произнёс он. — Пусть говорит грек. Он учёный.

Грек шагнул ближе, его глаза горели праведным гневом.

— Когда кровь течёт, её нужно останавливать, а не открывать новые раны! Она разрубила плоть! Она лила кипяток! Она шептала чужие слова! Я сам это видел!

— Это дезинфекция! — почти выкрикнула Кира, не осознавая, что слово им незнакомо. — Это нужно, чтобы убить заразу, чтобы рана не гноилась!

— Убить! — Грек торжествующе взмахнул рукой. — Слышали? Она сказала «убить»! Вот её истинная суть!

Толпа загудела громче.

— Сжечь её! — крикнули сзади. — Пусть её дух уйдёт вместе с дымом!

Староста посмотрел на кучу дров, затем перевёл взгляд на Киру.

— Если ты невиновна, боги тебя спасут. Огонь не тронет чистую душу.

— Дрова сырые, староста, — тихо заметил кто-то. — Они не разгорятся.

— Разгорятся, — отрезал староста. — Смолой всё обмазано.

Кира дёрнула плечами, верёвка скрипнула, врезаясь глубже в кожу.

— Владимир знает, — хрипло сказала она. — Я лечила его. Пусть он скажет, что я не ведьма.