Чтение онлайн

– Кто это - Хозяин Леса?

– А то ты не знаешь. Любимый персонаж Палыча. Говорят, что он может принимать облик любого человека и исполнять желания.

– Ни разу не слышал. Знаешь, Женяка, поменьше бы ты загонялся на этой Марине. Я не спорю, есть на чём залипнуть. Но... Мутная она какая-то.

– И тебе спокойной ночи.

– Потом жалеть будешь, что с ней связался.

– Спокойной ночи, говорю, - повторил я, и татарин, наконец, заткнулся. Но сказанные слова ещё долго звучали в моих ушах - будешь жалеть, будешь жалеть, будешь жалеть...

Уже жалею - признался я самому себе, переворачиваясь на другой бок. Только поздно уже жалеть - вот в чём дело.

Хмурое утро.

Под утро мне приснились второстепенные члены предложения, подчёркнутые алой волнистой линией - знак крайней усталости, полного истощения. Линии неприятно потрескивали, как мокрые провода, потом начали бледнеть, рваться, и из разрывов стала проступать реальность в виде низких голосов, говорящих что-то нечленораздельное.

– Риф, - прошептал я деревянными губами.
– Риф?

Ответа не было, и моё сердце неуверенно дёрнулось, а потом изо всех сил ударило о рёбра, гоня свежую горячую кровь в парализованные конечности. Я взвыл, прикусив губу. Жизнь возвращалась в мои скрюченные, забитые молочной кислотой мышцы, и несла с собой невыносимую боль.

С поляны доносились бодрые голоса, смех и звон посуды, что раздражало ещё больше. Слава Богу, что не подняли дежурить - подумал я, осторожно разминая затёкшую спину. За этим занятием меня и застал сияющий, как начищенный самовар, татарин:

– Женяка, вставай! Палыч велел тебя разбудить и привести в форму! Через двадцать минут выходим!

– Риф, у меня ноги не ходят, - жалобно сказал я, показывая на раскиданные по спальнику конечности.
– Какие двадцать минут? Мне часа два надо, не меньше... Скажи своему Палычу - пусть он меня пристрелит и бросит.

– Давай, давай, - повторил Рифат, хватая меня за ноги, и пытаясь выволочь в тамбур. Ценой неимоверных усилий мне удалось освободиться.

– Чё, дурак, что ли? За свой обрезанный себя хватай!

– Надо молочную кислоту из мышц выгонять! Сделаешь десяточек приседаний - лучше станет. Или, может, пятьдесят граммов?

– Не надо, - отмахнулся я.
– Хотя... давай. Двадцать.

Сил запихивать спальник и барахло в рюкзак не было, поэтому я просто выкинул их из тамбура прямо на траву. Чтобы встать, пришлось основательно размять голени, неуклюже ёрзая на корточках, шипя и охая.

– Доброе утро, - сказал Палыч, прихлёбывая чай. Так же вкусно, наверное, это делал Иосиф Виссарионович.
– Живой?

– Угу, - сказал я, переводя дыхание и оглядываясь по сторонам. Свою палатку Палыч уже свернул, впрочем, как и все остальные туристы. Разве что Серёжа Горбунов ещё возился с тентом - неторопливо и обстоятельно.

– Через пятнадцать минут выходим.

Марины нигде не было видно: похоже, её раздражаю не только я, а люди вообще. Вот подмигивает мне расплывшаяся со сна Оля Пономаренко, вот зашнуровывает рюкзак Аверин, надавив на него коленом, словно на горло поверженного врага. Вот сидит Лягин, абсолютно в той же отстранённой позе, что и вчера, только без пледа и рукоделия. Если он так просидел всю ночь, я не удивлюсь. А её нигде нет.

– Зря стоишь босиком. Земля ещё холодная.

– Угу, - сказал я, переступая с ноги на ногу. Ступни и, правда, обжигало холодом. Хороший знак: если ноги чувствуют боль, значит, они есть.

Приблизившись к свободному бревну неуклюжей чаплинской походкой, я рухнул на него и кое-как натянул носки и ботинки. Над поляной стоял утренний туман, полностью скрывший под собой подступы к ручью. Кажется, там пару раз мелькнуло что-то красное, или показалось?

– Мать, плесни чайку, - хрипло попросил я у зевающей Оли: ни дать, ни взять, утренний ханыга в разливайке.
– Как моя, спать не мешала?

– Вообще беспроблемная девочка, - пожала плечами Пономаренко.
– Пришла, вжалась в стеночку, и лежит, даже не дышит. Как тряпочка. Утром просыпаюсь, а её уже нет.

– Чаю бы мне, - напомнил я.

– Так нету, выпили. Только-только остатки вылила, где же тебя раньше носило? Кстати, если к ручью пойдёшь, будь другом, сполосни котелок...

– Риф! Собери мой рюкзак, пожалуйста!

– Ты вообще, что ли, охренел?
– От неожиданности татарин выронил чехол, и он, подгоняемый ветром, пополз по примятой траве как живой.

– Ну, пожалуйста, - громко попросил я, испытывая одновременно и стыд, и удовольствие, от того, что меня сейчас слышит весь лагерь.
– Мне надо со своей переговорить...

Татарин тяжело вздохнул и щедро сплюнул под ноги.

– Спасибо, - сказал я, глядя, как в тумане снова сверкнуло красным.

– Десять минут, - напомнил Палыч, прихлопнув на шее комара.

– Котелок, - напомнила Оля.

Одни обязанности и никаких прав - думал я по пути к ручью, сбивая мокрыми кедами прозрачную, как слёзы от неразделённой любви, росу. Все от меня чего-то хотят, а мои желания - дело одиннадцатое.

С Мариной мы столкнулись на полпути, словно парламентёры враждующих армий на нейтральной полосе. Думаю, если бы я не окликнул её, она просто прошла бы мимо, а если бы преградил путь, то - сквозь меня.

– Доброе утро, - сказал я, загораживая ей дорогу. Эта ухмылка, точнее оскал, когда улыбаешься только одной стороной лица, сейчас полностью отражала моё внутреннее состояние. Вряд ли бы у меня получилось стереть её, даже если бы захотел. Да я и не хотел: в моей голове громко играла песня про "Варяг", который не сдаётся. И не желает пощады.

– Чего надо?
– растерянно ответила она. И подняла на меня глаза, наморщив лоб и прищурившись, прямо как её двойник в моём, таком далёком, детстве. Тем самым задела старые раны в душе. Но я потерпел, как терпят острую боль, которая скоро пройдёт. Когда-нибудь привыкну, наверное, а потом и вовсе перестану обращать внимание.

Когда я поцеловал её в щёку, она слегка отстранилась, поджав губы - по всему было видно, что ей неприятно.

– Водка, - медленно, смакуя запах из моего рта, сказала она.
– Фу...