Чтение онлайн

Главная опасность для Итальянского королевства заключалась, однако, не в этом (брешь, по свидетельству военных специалистов, еще можно было «заделать»), а в том массовом уходе итальянских солдат с фронта, для которых военное поражение послужило, по меткому определению Энкеля, лишь «толчком»[765]. Уходила вся 2-я, самая большая, итальянская армия — и то незначительное меньшинство ее солдат, которые непосредственно подверглись 24 октября австро-германскому нападению, и то подавляющее их большинство, которое даже не знало, что, собственно, произошло, и уходило потому, что так делали все вокруг и, самое главное, потому, что солдаты не хотели больше воевать.

Итальянские солдаты — в подавляющем большинстве неграмотные и полуграмотные крестьяне — были твердо убеждены, что с их уходом наступит конец войне. Поэтому они не только оставляли врагу свои пушки. Устав нести ружья, они кидали их на обочины, и те грудами лежали на дорогах, отмечая путь уходящей армии. По единодушным отзывам очевидцев, солдаты не походили ни на беглецов, ни на бунтарей. У них был скорее вид возвращающихся с работы батраков. Они брели, неся свои котомки, по размытым дождем дорогам, присаживались отдохнуть на обочинах. «Эй, вы, берите Триест сами! Мы заключили мир!» — кричали они встречным. Разбитая армия не хотела больше воевать и шла домой — в этом, независимо от чисто военной истории поражения, и заключается основная особенность событий у Капоретто, и это сближает их не с «обычными» поражениями первой мировой войны, что любят делать итальянские буржуазные историки, а с уходом русской армии с фронта в 1917 г. и немецкой в 1918 г., как понял еще в 1919 г. двадцатишестилетний П. Тольятти[766], — с тем, конечно, весьма существенным различием, что русские, а в какой-то мере и немецкие солдаты шли в тыл делать революцию, итальянские же полагали, что их ухода достаточно, чтобы установить мир.

Офицеры не могли, а в первые дни отступления и не пытались остановить солдат. Нередко они вместе с ними уходили по ведущим в тыл дорогам или же с возгласами «Да здравствует мир!» сдавались в плен врагу. В первые дни общее число уходящих с фронта солдат составляло около 300 тыс. Но линия итальянского фронта была такова, что отход 2-й армии ставил под угрозу окружения остальные итальянские армии. Поэтому 27 октября Кадорна отдал приказ об отступлении также 1, 3 и 4-й армий. Теперь по дорогам, уводящим в тыл, двигалось уже все итальянское войско — более 1 млн. чел. а также около полумиллиона беженцев из оставляемых врагу провинций. Беженцы тащили с собой жалкий скарб, вели овец, коз, свиней. Дороги были до отказа переполнены людьми, хаос и сумятица, царившие на них, были невообразимы.

* * *

Известие о событиях на фронте вызвало ужас и ошеломление в итальянском тылу. Многие считали в первый момент, что все потеряно, врага не остановить; многим чудилось, что «все колокола Италии звонят об агонии родины»[767]. В стране царила паника. Даже в отдаленных от фронта городах, таких, как Милан, ждали врага и готовились к эвакуации, а более состоятельные люди действительно уезжали, забрав с собой свои капиталы. Встревоженные вкладчики штурмовали окошки сберкасс и банков. Биржи, дабы прекратить начавшееся падение курсов, спешно закрыли. Правительственный аппарат в местностях, которым грозило вражеское нашествие, фактически распался (многие чиновники удирали вместе с населением, иногда впереди его), в местностях же более отдаленных он не справлялся с возросшими задачами. Железнодорожное движение сначала прекратилось в зоне отступления (где полотно железных дорог было до предела забито уходящими в тыл солдатами), потом почти полностью прекратилось во всех остальных районах страны. Снабжение продовольствием населения многих городов и местностей стало фактически невозможным.

Правящая верхушка была в первые дни поражения точно парализована ужасом. Ее положение, и без того нелегкое, еще более осложнялось тем, что 24 октября, когда о событиях на фронте в Риме еще только распространялись смутные слухи, кабинет Бозелли подал в отставку, не выдержав наскоков сторонников и противников военной диктатуры. Сформировать новое правительство в условиях поражения, несмотря на истерические призывы итальянской буржуазной прессы к единству, оказалось нелегко. В правящем стане раздавались голоса в пользу заключения сепаратного мира, шли слухи о создании с этой целью кабинета Джолитти и толки об отречении короля.

Как ни трагично было положение на фронте, страх перед собственным народом терзал в эти дни итальянских буржуа и помещиков не меньше, если не больше, чем страх перед врагом.

«Когда австрийское войско прорвется в Венецианскую равнину, — писал Джолитти генерал-лейтенант Роффри, — с обороной будет покончено… Толпы рабочих останутся без работы, и голод заставит их присоединиться к массам дезертиров. Будет бунт, потом революция…»[768]. Многие разделяли эти опасения.

Насколько они были обоснованны, — на этот вопрос исчерпывающе ответить можно было лишь после детального обследования итальянских архивов. Итальянская буржуазная пресса в дни поражения и итальянская буржуазная историография по сей день настойчиво твердят об охватившем итальянские народные массы в дни поражения «патриотическом воодушевлении». Бесспорно, что какую-то часть населения, в том числе и рабочих, эти настроения действительно захватили. И все же многие свидетельства и факты сигнализируют о неисчезнувших и даже усилившихся с поражением антивоенных настроениях масс и их вражде к «синьорам, которые хотели войны». Буржуазная пресса недаром клеймила в те дни «паникеров», распространяющих среди крестьян убеждение в том, что «нашествие немцев не сулит им вреда. Немцы будут лучше платить и накажут сеньоров, которые хотели войны». «В Марке крестьяне в восторге от происшедшего. Они верят и надеются, что таким путем мы сразу придем к миру», — рассказывал в дни Капоретто в сугубо приватной беседе Л. Биссолати[769]. Надежду на то, что поражение приведет к миру, питали в те дни не одни крестьяне. На улицах Турина раздавались, как писала «Джорнале д’Италиа», «антипатриотические» (т. е. антивоенные. — К. К.) возгласы[770]. В Милане, по свидетельству травного редактора «Коррьере делла сера» Альбертини, «угрожающе распространялось наиболее острое негодование против тех, кто хотел войны»[771].

Поражение явилось ярким свидетельством банкротства правящих классов и их неспособности защитить национальные интересы страны. Партия, поднявшая в эти дни знамя борьбы за власть и в защиту революционного отечества от нашествия, могла бы найти поддержку многих, кто сейчас пугливо жался к правительству. А паралич правящей верхушки создавал объективные предпосылки для ее успеха. Но такое знамя поднято не было. Итальянский пролетариат и его партия не были к этому готовы. Отсутствие революционной перспективы, тот факт, что итальянские социалисты в своей пропаганде и организаторской деятельности неизменно отрывали борьбу пролетариата за мир от его борьбы за власть, сказались в эти дни в полной мере. В ИСП и в дни поражения продолжались споры между правыми и левыми. Правые восприняли поражение, как сигнал для открытого перехода на оборонческие позиции, и заявляли, что «когда в нашу родину вторгся враг… самый гнев против людей, которые довели ее до этого, отходит на второй план». Они звали солдат на фронте и граждан в тылу сомкнуть ряды для «высшего сопротивления»[772]. Левые подчеркивали свою верность антивоенным принципам. Но, критикуя правых, они не сумели противопоставить их оборончеству четкой интернационалистской программы действий. Они еще не закончили свои споры о родине, и «Аванти!» даже в дни поражения выходила со статьями, продолжающими теоретическую дискуссию. Статьи были длинные, путаные, с цитатами из Канта, Гегеля, Манцони. Все же многие из левых рвались в эти дни, как никогда, к активной борьбе за мир, и в октябре — ноябре в Риме на заседании ИСП совместно с руководителями революционной фракции встал вопрос о действиях, к которым призывали левые. Члены руководства ИСП, как видно из полицейского отчета, обвиняли руководителей фракции в том, что их действия могут привести к серьезному расколу.

В партии, а руководители фракции в свою очередь обвиняли партийных лидеров в намерении под предлогом защиты единства партии уклониться от всякого участия в событиях[773].

Неясно, о каких именно действиях шла речь. Возможно, об общенациональной забастовке против войны. Сделано, во всяком случае, не было ничего, и партия в целом оказалась не способна «превратить пассивное сопротивление народных масс… в активную революционную борьбу»[774].

А между тем дни шли, и паралич, овладевший правящей верхушкой, начал постепенно ослабевать. В конце октября стало известно, что Англия и Франция посылают свои войска на помощь Италии, и итальянские политические деятели ухватились за это, как утопающий за соломинку. 31 октября было, наконец, сформировано — под знаком продолжения войны — новое итальянское правительство. Во главе его встал Орландо, и это свидетельствовало о поражении сторонников военной диктатуры. Министром иностранных дел остался Соннино, что должно было символизировать в глазах союзников Италии ее верность своим обязательствам. Армия продолжала, однако, неудержимо откатываться на запад, войска союзников, прибывая в Италию, дислоцировались в тылу, экономическая разруха принимала чудовищные размеры, и судьба итальянского буржуазного государства по-прежнему висела на волоске.

31 октября Гире передал в Петроград просьбу итальянского правительства организовать если не большое наступление, то хотя бы военную демонстрацию на русско-австрийском фронте. Итальянское правительство надеялось, что «если подобная демонстрация и не приведет к крупным военным последствиям, то в политическом отношении она будет иметь серьезное значение для итальянцев»[775]. Временное правительство, цеплявшееся за все, что, как оно думало, могло бы отвлечь русских солдат и рабочих от революции, ответило принципиальным согласием, и русский министр иностранных дел Терещенко вел на эту тему переговоры в ставке.

Доживая последние дни, Временное правительство реализовать эти планы не сумело. Спасло итальянское государство на сей раз то, что австро-германское командование оказалось захваченным врасплох собственной победой. Австро-венгерские солдаты преследовали отступающие итальянские войска по пятам. Но, чем далее углублялись они в чужую страну, тем дальше оказывались от своих баз, источников снабжения. Их наступательный порыв все более слабел, и они так и не нанесли уходящим в тыл итальянским войскам решающего удара, хотя легко могли это сделать. В то же время и в среде отступающих начали происходить перемены. Часть офицеров, придя в себя после первоначального шока, начала пытаться как-то организовать солдат, и солдаты, лишенные руководства, предельно усталые и голодные, им в этом не мешали.

В первых числах ноября, после перехода беглецами реки Тальяменто, в толпе отступающих уже можно было различить первые признаки приданной им командирами организованности. Буржуазный «порядок» начал восстанавливаться, и карабинеры уже разгоняли голодных солдат, громивших хлебные лавки в городах, через которые проходил их путь, а военное командование распространяло среди отступающих первые манифесты, содержащие списки солдат, казненных за «нарушение воинской дисциплины».

Начали приходить в себя и переходить к репрессиям — массовым обыскам, арестам — и итальянские власти в тылу.